4 марта 1957 г.

Безработная молодёжь на углу улицы, Ливерпуль, 4 марта 1957 года, фото Берта Харди.

28 февраля 1957 г.

Джордж: «Бум скиффла начался, когда я только вступил в подростковый возраст. Лонни Донеган оказал на британские рок-группы гораздо больше влияния, чем ему приписывают. В конце пятидесятых годов он был в буквальном смысле слова единственным гитаристом, которого можно было увидеть. Он пользовался наибольшим успехом и вызывал самый значительный интерес. У него был прекрасный голос и огромный запас энергии, он пел замечательные песни – запоминающиеся мелодии Лидбелли и всё такое.

Я любил его, он был моим кумиром. Именно из-за него все обзаводились гитарами и создавали скиффл-группы. Скиффл развился из блюза, но его исполняли способом, доступным и для нас, белых ливерпульцев. Он обходился донельзя дёшево: требовалась только стиральная доска, самодельный бас, струны, ручка от метлы и гитара за три фунта и десять шиллингов. Это был легкий путь в мир музыки, потому что множество песен построено всего на двух аккордах, максимум на трёх. Существовало множество отличных песен, на которых все упражнялись, сотни действительно неплохих мелодий, уходящих корнями в негритянскую культуру.

Поэтому почти все мы состояли в скиффл-группах, и, хотя большинство этих групп распалось, те из них, которые уцелели, в шестидесятые перешли на рок. Об этих группах ходили легенды.

Немного погодя я собрал скиффл-группу под названием “Бунтари”. В неё вошли Артур Келли и мой брат, у которого была гитара – он нашёл её в чьём-то гараже. Нам удалось выступить только один раз, в клубе Британского легиона».

Луиза Харрисон (мать Джорджа): «Однажды Джордж пришёл домой и заявил, что договорился о прослушивании в клубе Британского легиона, в Спике. “Ты с ума сошёл, ты ведь даже ещё не пробовал играть в группе”, – сказала я ему. Но он ответил: “Не беспокойся, справлюсь и с группой”».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Для своего звёздного часа в Спике Джордж подобрал такой состав: две гитары (его брат Питер и их приятель Артур Келли), жестянки из-под чая и губная гармошка. Сам Джордж играл на гитаре».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Группа Джорджа состояла из четырёх человек: он сам, его брат Пит и Артур Келли – гитаристы, и Алан Уильямс – басист; барабанщика в группе не было».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Они ушли через черный ход, крадучись вдоль изгороди позади дома. Джордж не хотел, чтобы любопытные соседи про­нюхали об их намерениях. Когда они пришли в зал, обнаружилось, что настоящих артистов ещё нет. Им пришлось идти прямиком на сцену и играть весь вечер, потому что профессиональные музыканты так и не появились».

Артур Келли: «Мы покрасили ящик для чая в чёрный цвет, а затем написали красным слово “Бунтари”, добавив пару музыкальных символов. Мы думали, что будем выступать на разогреве, но, когда добрались до места, оказалось, что мы были единственными. В тот вечер в клубе было очень тихо – там было не более полудюжины человек, – но мы были просто счастливы, что у нас была сцена, на которой мы могли стоять, и микрофоны, в которые мы могли петь. У кого были микрофоны? Мы с Джорджем по очереди исполняли вокальные партии. У нас было всего шесть или семь номеров, поэтому, когда кто-то сказал: “Давайте ещё”, мы повторили их все заново и удлинили продолжительность, повторяя куплеты. Когда мы, наконец, закончили, пальцы басиста сильно кровоточили от щипков по струнам».

Луиза Харрисон (мать Джорджа): «Они вернулись домой взбудораженные, перекрикивали друг друга. Сперва я просто не могла понять, что же произошло. Потом они показали мне те десять шиллингов, которые каждый из них заработал. Первое про­фессиональное выступление. Тот, что играл на чайной жестянке, выглядел плачевно, с кровоточащими от игры пальцами и зали­тым кровью “инструментом”. После этого вечера они назвали свою группу “Бунтари”! Написали это название красными буквами».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Фанат Джеймса Дина, Артур придумал название “Бунтари” по названию его фильма “Бунтарь без причины”».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Джордж Харрисон и Артур Келли играют на гитарах на заднем дворе, Джордж щурится от солнечного света, проверяя, на месте ли его пальцы».

Джордж (1965): «Мы с Артуром Келли дружим с двенадцати лет. Вместе ходили в школу [Ливерпульский институт], и уже тогда он был довольно модным парнем. Самым забавным результатом моей дружбы с Артуром стало то, что Сибил Бертон назвала свою дискотеку в его честь, хотя в то время она этого не знала (прим. – в начале 1965 года Сибил Бертон решила открыть в Нью-Йорке дискотеку; для её финансирования она собрала 70 000 долларов от друзей–знаменитостей; название клуба Бертон взяла из фильма “Вечер трудного дня”, в котором Джордж Харрисон сказал о своей прическе: “Я называю её Артур”).Всё началось с того, что на американской пресс-конференции меня спросили: “Как вы называете свою стрижку?” Я ответил: “Я называю её Артур”, по имени этого парня, Артура. Потом клуб назвали в честь моей прически “Артур”, которая была названа в честь моего друга! Артур иногда гостит у меня дома. Он мне нравится, потому что он не зануда».

Артур Келли: «Мы действительно долгое время оставались друзьями. Он пытался помочь мне найти актёрскую работу, и он всегда приходил повидаться со мной, даже после того, как они стали знаменитыми. Это была моя вина, что мы потеряли связь, потому что я начал чувствовать себя немного неловко из-за всех этих известных личностей, с которыми он меня знакомил, когда я приходил к нему повидаться. В конце концов я почувствовал, что ему, должно быть, немного неловко от того, что он постоянно меня рекламирует».

Том Броган (автор публикации “Артур Келли: человек, Который на самом деле был Бертом”, 2021): «В пьесе с участием вымышленного бывшего участника группы “Куорримен” эту роль сыграл человек, который на самом деле упустил шанс играть в “Битлз”. Пьеса Вилли Рассела “Джон, Пол, Джордж, Ринго… и Берт” имела ошеломляющий успех в 1974 году в Ливерпуле, а затем была поставлена в лондонском Вест-Энде. Когда в 1975 году пьеса отправилась в национальное турне, Потрясающую четвёрку играли Стивен Маккенна, Найджел Хьюз, Ллойд Джонсон и Джордж Пантер. Музыку исполнила Эйлин Вудман, бывшая участница группы “Тринити”. Роль рассказчика Берта исполнил Артур Келли. В апреле 1976 года бирмингемская газета “Дейли пост” опубликовала обзор спектакля, прошедшего в Вулверхэмптоне: “Вечер принадлежал Артуру Келли в роли Берта. Его ровные интонации подчёркивали несколько выразительных строк, контрастируя с какофонической электронной истерией, которая периодически сигнализировала о наступлении Битломании”.

Артур прекрасно подходил для роли Берта – вымышленного персонажа, представляющего всех людей, которые были связаны с “Битлз” в их ранние годы, поскольку Артур долгое время был лучшим другом Джорджа Харрисона».

27 февраля 1957 г.

Алан Клейсон (автор книги “Ринго Старр”): «Чтобы подзаработать немного, Ричи Старки и Эдди Майлз образовали группу “Скиффл-группа Эдди Клейтона”».

Ринго: «Мой отчим Гарри Грэйвз однажды на Рождество уехал к своим родственникам. Один из его дядюшек, как раз продавал ударную установку за 12 фунтов. Это была великолепная старая установка и отчим купил её для меня. Я получил её в январе 1958-го года.

Когда мечта осуществилась, то я поставил её в спальне и сказал себе, как настоящий профессионал: “Так, с сегодняшнего дня я буду регулярно репетировать”. Это была моя единственная репетиция, ибо уже через минуту соседи начали кричать: “Убирайся в лес и стучи там!” С того дня я никогда больше не занимался. Единственные занятия для меня – это игра с группой на сцене».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Репетиции дома на своём старом подержанном инструменте из “Ромфорда” не только раздражали соседей, но и были смертельно скучными. В одиночку невозможно было играть на барабанах. Поскольку у него не было никакой техники игры, а это давало возможность поиграть, ему предложили брать уроки.

“Я пошёл к одному маленькому человеку, который играл на барабанах. У меня было около трёх уроков (прим. – у Эрни “Реда” Картера – ливерпульского джазового барабанщика), и после этого я больше к нему не ходил – мне просто было не до этого. Для меня это было слишком рутинно, я не мог этого вынести.”

Вероятно, эти уроки тоже выявили некоторую трудность, потому что, когда этот человек увидел, как Ричи играет, он заметил проблему. Это началось в его младенчестве, когда суеверная бабушка Ричи – Энни Бауэр, убеждённая, что мальчик – левша и поэтому одержим дьяволом, заставила его стать правшой. Она верила в мистические способности, создавала натуральные средства от проблем со здоровьем и пыталась изгнать дьявола из разных людей. Она была известна как “Королева вуду Ливерпуля”. Её мистические усилия помогли ему изменить почерк, но за ударной установкой его генетическую запрограммированность было не так-то просто убрать. Сила природы и вмешательство бабушки Энни со временем объединились и придали Ричи Старки необычный, фактически уникальный стиль игры на барабанах».

Сева Новгородцев (радиоведущий музыкальной программы “Би-Би-Си”): «В семнадцатилетнем возрасте Ричи Старки устроился на фирму “Генри Хант и сын”, учеником в столярный цех. Но поэзия пилы и рубанка как-то обошла его стороной. В это время по Ливерпулю как грибы появлялись группы скиффл. Знаете, стиральные доски, контрабас, сделанный из чайного ящика, короче, создание музыки подручными средствами. Молодой Ричи с приятелем Эдди Майлсом, тоже учеником из столярки, организовали команду под названием “Скиффл-группа Эдди Клейтона”».

Элси Старки (мать Ринго): «Это было в 1957-м. Он работал в “Спортивном оборудовании Хантов” – в то время магазин в Спике. И он начал играть в группе, которая называлась “Скиффл-группа Эда Клейтона”, вместе с по-настоящему единственным близким другом в то время, Роем Трэффордом».

Ринго: «В 1957 году все увлеклись скиффлом. В его основу лег американский блюз, который играли на пирушках или вечеринках в кем-то арендованных домах. Каждый из приглашённых вносил свой четвертак или десять центов. При этом у кого-нибудь находилась выпивка, а у кого-то стиральная доска, бас, гитара или какие-то самодельные инструменты».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «В то время как “Куорримен” были школьной группой, “Скиффл-группа Эдди Клейтона” была рабочей группой – “домашние скиффлеры” в “Генри Хант и сын”. Клейтон был на самом деле Эдвардом “Эдди” Майлзом, на два года старше Ричи, учеником слесаря у Ханта и уже состоявшимся музыкантом, вероятно, одним из лучших прирожденных гитаристов Мерсисайда. Он также оказался ближайшим соседом Ричи, живущим по адресу Адмирал-Гроув, 11. Когда Эдди заявил о том, что он создает группу, к нему обратилось достаточно много молодых парней с фабрики: Питер Хили (второй гитарист), Джон Догерти, Микки Макгреллис (стиральная доска) и Рой Трэффорд (бас из чайного ящика)».

Рой Трэффорд: «Не было более очевидного претендента на роль барабанщика, чем Ричи. Он всегда стучал по спинкам стульев или по старой кокосовой скорлупе. Он играл клавишами на перевернутых формочках из-под печенья, он встряхивал крышки от молочных бутылок – он всегда издавал какой-то шум, и барабанные палочки всегда были у него под рукой. Это было в нём, и у него был отличный ритм».

Алан Клейсон (автор книги “Ринго Старр”): «Эдди решил, что слово “Клейтон” более простое по произношению, чем “Майлз”, да и выглядит более симпатично. Включив в свой состав ещё трёх служащих компании “Хант и сыновья” (это были Рой Трэффорд, который играл на басу из жестянки и пел; вторым был парень, который сидел на телефоне и называл себя менеджером; третий участник ничем себя не проявил)».

Ринго: «Начинайте играть в группе – и чем быстрее вы начнете, тем лучше. За один день в группе вы постиг­нете больше, чем за полгода в своей комнате. Оши­байтесь лучше на сцене, перед публикой. Тогда вы гораздо быстрее поймёте, в чем заключаются ваши ошибки.

В Англии появились Лонни Донеган и скиффл-группа “Вайперс”. В клубе “Пещера” начали играть традиционный джаз и скиффл (вот почему мы начали со скиффла). Мы с Эдди Майлзом и Роем в феврале создали скиффл-группу первую группу, в которую я вошел – “Скиффл-группу Эдди Клейтона” (никакого Эдди Клейтона не существовало). Все мы работали вместе. Эдди был токарем, я – помощником инженера, а Рой столяром.

Установку я получил в День подарков (второй день Рождества), а к группе присоединился в феврале, ещё толком не научившись играть. Но и остальные не умели играть, в том числе гитарист, он знал всего пару аккордов. Один мой сосед играл на самодельном басе, другой – на гитаре. Все мы только начинали учиться. У нас не было чувства ритма, только Эдди играл здорово – он один из тех парней, которые смогут сыграть на любом инструменте. Очень музыкальный. Это был скиффл-период в Англии. Тогда было так: есть инструмент – и тебя берут в группу».

Рой Трэффорд: «Обед занимал всего полчаса, мы быстро съедали бутерброды и спускались в подвал. Нам не терпелось играть скиффл, нам это просто нравилось. Там были другие рабочие, и мы играли все песни, которые приходили нам в голову, сидя на мешках с древесной стружкой».

Ринго: «Я работал на заводе, мы играли в подвале для товарищей по рабо­те в обеденный перерыв. Тогда было всё проще – если у тебя есть инструмент, то ты желанный участник коллектива. Умеешь ты играть или нет, это не играло никакой роли. Потом в группу вошло ещё несколько рабочих с завода, и мы начали играть бесплатно в клубах и на свадьбах».

23 февраля 1957 г.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Рок-н-ролльное сотрясение молодёжи нашло выражение в двух чисто британских явле­ниях: помешательстве на музыке “скиффл”, о котором мы сейчас поговорим, и появле­нии армии тедди-боев, которые буквально прорезали себе дорогу к национальному статусу, кромсая в клочья сиденья кинотеатров во время демонстрации фильма “Школьные джунгли”.

Появление этих своеобразных уличных банд требовало непременного посвящения в их среду. В самом деле, тедди-бои, получившие свое прозвище за квази-эдвардовскую экипировку (в обладающей классовым сознанием Британии, одним из наиболее антиобщественных аспектов тедди-боев была манера поведения, в которой эти хулиганы пролетарского происхождения пародировали одежду предыдущего поколения аристократии. “Тедди” (уменьшительное от име­ни Эдвард, Теодор) представляли собой беспрецедентное отклонение в смысле моды, границы которой раньше определялись такими нюансами, как число пуговиц на костю­ме или же шириной его лацканов. Своими длинными куртками из чёрного и синего вель­вета, техасскими галстуками-шнурками, зауженными брюками, аляповатыми носками и замшевыми туфлями на толстой подошве, теды одним махом перечеркнули всю услов­ность и монотонность цветов одеяний респектабельных людей».

Филипп Норман (автор книги “Кричите! Правдивая история ‘Битлз’”): «Носки тедди-боев были светло-розового или оранжевого цвета, а ботин­ки имели подошву в три дюйма толщиной».

Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «Тедди носили длинные пиджаки до колен. А ещё в моде были маленькие узкие галстуки. И, обычно, ботинки на толстой подошве и такие ковбойские рубашки, как у Билла Хейли. Так они одевались».

Типичный тедди-бой.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Движение тедди-боев, охватившее главным образом ребят шестнадцати-двадцати лет, способных удовлетворять свои потребности в одежде собственными заработанными деньгами, не­сомненно, ознаменовало первый в Британии чисто молодёжный бум в моде. До его возникновения мы и не помышляли оспаривать неотъемлемое право родителей определять выбор нашей одежды. Как неустанно твердила моя мать: “То, что идёт твоему отцу, пой­дёт и тебе”. Но, несмотря на всё наше восхищение и восторженность, с которой мы вос­приняли этих щеголеватых, с прической под Элвиса, тедди-боев, (само название которых было синонимом подростковой преступности), нас с Джоном по-прежнему сдерживал тот факт, что финансирование нашего гардероба осуществляли тётя Мими и мои роди­тели, которые к вельветовым курткам, зауженным брюкам и оранжевым носкам относи­лись в высшей мере скептически.

Как-то у нас с отцом завязались бурные дебаты относительно моего решения ку­пить брюки с полуокружностью бедер 40 сантиметров, в то время как стандартом всё ещё считались 52-сантиметровые. В конце концов, отец с большой неохотой дал согласие на брюки с полуокружностью бедер ровно 48. Этот случай забавен тем, что модифици­рованная версия дудочек тедди-боев была вскоре принята обществом. А когда контр­культура хиппи через десяток лет ввела брюки клёш, мой отец, уже “по-современному” одетый, как и все остальные, в брюки с полубедром 43 сантиметра, скандалил из-за но­вых клёшей точно так же, как и из-за тедовых дудочек.

Иногда нам с Джоном удавалось перехитрить родителей. Мы относили брюки к портному, и он почти незаметно зауживал их. Джон был в этом смысле левым сторонни­ком моды: тётушка Мими слишком упорно твердила ему о первостепенной важности внешнего вида и одежды».

Род Дэвис (одноклассник Пита Шоттона, Айвена Вона и Найджела Уолли): «Школьную форму Джон слегка переделал, чтобы она выглядела более модной. У него был узкий, очень узкий школьный галстук. Не знаю, что он делал со своими галстуками, и не знаю, что он делал со своими брюками».

Джулия Бэрд (дочь Джулии, сводная сестра Джона Леннона): «Узкие, узкие, узкие! Джинсы и брюки. Узкие, узкие».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Джон первым в «Куорри-Бэнк» похвастался прической «Тони Кертиса», которую венчал пышный «слоновый хобот» а-ля Элвис, а по бокам делался зачес для так называемого «утиного зада».

Филипп Норман (автор книги “Кричите! Правдивая история ‘Битлз’”): «Прически тедди-боев в по-солдатски оболваненной стране выглядели невероятно. Копна набриолиненных волос нис­падала на лоб, затем загибалась назад, за уши, с непременным расчёсом на два хвостика, напоминавших утиные».

Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «Я бы описал тедди-боя вот так: их стрижки мы тогда называли “уз”. Можете представить, что это было такое. Если можете, так эта стрижка называлась “утиная задница”».

Род Дэвис (одноклассник Пита Шоттона, Айвена Вона и Найджела Уолли): «У него [Джона] точно была прическа под Тони Кертиса, или “уз”, как мы это тогда называли».

Лен Гарри (одноклассник Пола Маккартни в Ливерпульском институте): «Мы называли это “уз”».

Джулия Бэрд (дочь Джулии, сводная сестра Джона Леннона): «Стрижка “утиная задница” – это было ужасно».

Род Дэвис (одноклассник Пита Шоттона, Айвена Вона и Найджела Уолли): «Так что, лет в пятнадцать, вот когда стало проявляться его [Джона] отношение к жизни».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Отчасти благодаря щедрости Джулии, Джон также первым стал носить цветастые рубашки, узкие галстуки, плащи с подкладкой в плечах и узкие чёрные джинсы. Поскольку я, насколько позволяли мои светлые кудри и карманные средства, сле­довал его примеру, нас тут же окрестили “школьными тедди-боями”. Но, увы, это было ошибочное употребление термина. Даже если бы мы и могли позволить себе все соответ­ствующие регалии тедди-боев, мы ни за что не решились бы ходить в них по улицам. Тедами в основном были неприятного вида хулиганы, которые, несомненно были бы разъярены появлением двух шестнадцатилетних школьников-самозванцев. А раз так оно и было, мы обычно сразу обращались в бегство, завидев на своем пути настоящего теда».

Джон: «Я никогда не был хулиганом. Я одевался как тедди-бой и старался походить на Элвиса Пресли или Марлона Брандо, но я никогда не уча­ствовал в уличных драках или дворовых бандах. Я просто был провинциальным парнем, который подражал рокерам. Выглядеть хулиганом требовала сама жизнь. Всё своё дет­ство я провёл, сутулясь и сняв очки, потому что очки придавали вид маменькиного сынка. Я ходил, обуреваемый страхом, но на моем лице было самое хулиганское в мире выражение. Я мог попасть в беду просто из-за своего внешнего вида».

Род Дэвис (одноклассник Пита Шоттона, Айвена Вона и Найджела Уолли): «Джон часто заходил ко мне домой, но он определенно не был самым скверным парнем в Ливерпуле. Но в Вултоне, да. Ведь это же был очень небольшой район. Очень многие относились к нему как “тому самому Леннону”. Знаете, многие родители говорили своим детям: “Чтобы я не видел тебя с этим самым Ленноном!” Но ведь на самом деле, там было совсем немного по-настоящему неприятных типов, тедди, настоящих тедди. Джон никогда не был таким тедди. Он старался культивировать свой образ крутого парня, но делал это, вероятно, в целях самозащиты. Но Джон, полагаю, был вполне доволен этим своим образом плохого парня».

Из интервью Гэри Джеймса (classicbands.com) с Родом Дэвисом – бывшим участником группы “Куорримен”:

Гэри Джеймс: Каким человеком был Джон в те годы, что ты его знал?

Род Дэвис: Ну, думаю, что одной из причин его такого поведения было то, что он понял, что они мало что могут с ним поделать, разве что надрать ему задницу. Но даже это было запрещено в школе “Куорри-Бэнк”. Так что он мог более или менее делать то, что хотел, потому что понимал, что они просто ничего не смогут ему сделать. Так что он делал более или менее то, что хотел. Наша школа была так называемой средней школой. При поступлении в среднюю школу ученик должен был более или менее соответствовать требованиям, получить как можно больше знаний, а затем уйти и использовать это в жизни.

Если в школе бунтовать, то пребывание там становится бессмысленным, но, с другой стороны, Джон, похоже, именно этого и хотел. И, конечно же, именно это он и делал. Он слишком много времени проводил, дурачась в школе. Я очень хорошо с ним ладил, потому что знал его с пяти лет. Мы вместе ходили в воскресную школу. Но он мог быть очень неприятным и, по сути, очень жестоким. В наши дни он был, как мы бы сказали, “непослушным учеником”. Но он был очень забавным, мешал другим учиться, не намеренно, а потому, что хотел покрасоваться и быть забавным. По сути, он был обузой.

Колин Хэнтон (участник группы “Куорримен”): «Он [Джон] не был законченным теддом. Настоящие тедды носили ботинки на каучуковой подошве, долгополые куртки. Я хочу сказать, что не был он настоящим теддом. Никто из нас не был настоящим теддом. Мы не носили вельветовые пиджаки. Наверное, любой подросток бунтует против родителей и учителей, верно? Наверное, он всегда пытался делать то, что хотел он сам, а не то, что должен был делать по мнению тёти Мими».

Эрик Гриффитс (ученик школы “Куорри-Бэнк”): «Джон совсем не боялся тёти Мими. Он уважал её, но по-своему, я так думаю. По-своему. Хотя конечно, тётя Мими думала, что солнце сияет из всех его отверстий и она… Никто не смог бы убедить её в том, что он способен грязно ругаться».

Род Дэвис (одноклассник Пита Шоттона, Айвена Вона и Найджела Уолли): «Но если бы он отказался от всех своих бранных слов, то он стал бы очень немногословным парнем».

Лен Гарри (одноклассник Пола Маккартни в Ливерпульском институте): «Нет, не думаю, что он хоть кого-то боялся в то время. Мы были такие надменные. Так много о себе воображали. Мы в четырнадцать лет уже бросали вызов всему миру. Да, и это проявлялось даже в нашей одежде».

Род Дэвис (одноклассник Пита Шоттона, Айвена Вона и Найджела Уолли): «Полагаю, это навязывалось намеренно. То есть, если ты бунтовщик, то значит должен вести себя соответственно и обожать рок-н-ролл, понимаете? И, поэтому, я вёл себя иначе. Мне это не нравилось. Мне казалось, что молодёжь просто вынуждают себя вести именно так: обожать рок-ролл, бунтовать и всё такое. В то время моему отцу не нравилось, что я вступил в молодежный клуб. Он так и сказал об этом. “Просто имей в виду, от всего, где есть слово ‘молодёжь’, нужно держаться подальше”, – сказал он. О, нет, это не музыка виновата. Джон стал таким ещё до того, как мы начали играть в группе. Нам нравилась музыка, мы слушали музыку, но, безусловно, дело не в музыке. Полагаю, что музыка, скорее, позволяла ему разрядиться, а не наоборот».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Одержимость Джона вскоре стала всеобъемлющим образом жизни».

20 февраля 1957 г.

20 февраля 1957 года Билл Хейли и его “Кометы” выступили в ливерпульском кинотеатре “Одеон”.

Ливерпульский “Одеон”.

Билл Хейли в лондонском театре “Доминион”, где они начали своё британское турне, 6 февраля 1957 года.

“Дейли Пост” (21 февраля 1957 г.): «Вчера вечером “Комета Билла Хейли” пролетела над Ливерпулем. В течение четырёхчасового торжества шума, теократия культа рок–н–ролла из семи человек дважды выступила перед большой аудиторией в кинотеатре “Одеон” на Лондон–роуд.

Присутствие семидесяти полицейских вокруг кинотеатра и двух дюжин сотрудников театра, контролировавших аудиторию, более или менее способствовало поддержанию порядка и обеспечению безопасности.

После небогатого событиями первого концерта – то есть, без особых происшествий, если не считать обычного шквала аплодисментов, свиста, криков и одобрительных возгласов, которые выступление Билла Хейли вызывает в любой аудитории, – за пределами “Одеона” царила лихорадочная атмосфера.

Улица была оцеплена полицейскими, которые оттесняли зевак. Обладатели билетов выстроились в очередь по четыре человека, пока публика первого концерта покидала зал почти так же спокойно и с ничего не выражающими лицами, как это происходит в любом кинотеатре после киносеанса.

Затем очередь стала торопливо заполнять аудиторию. Небольшая армия суровых мужчин в смокингах заставила поклонников занять свои места. Хотя программка концерта выглядит как “Билл Хейли и его Кометы”, на самом деле в концерте выступали четыре исполнителя, из которых Хейли выступал последним.

Тем не менее Ливерпуль оставил свой отпечаток на группе Хейли. Впервые за всю свою карьеру шестеро участников группы, а также сам Билл, ставший всеобщим любимцем, на выходе из кинотеатра оказались в окружении орущих поклонников – подростков, – после чего Хейли пришлось спешно ретироваться».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Как и прочие, Пол испытал на себе влияние периода скиффла, а также ранних роков Билла Хейли».

Пол: «Сейчас трудно себе представить время, когда рок-н-ролл был всего лишь од­ним из музыкальных направлений. Как-то раз мне удалось увидеть Билла Хейли в “Одеоне”. Я скопил много карманных денег – вероятно, около 24 шиллингов, в карманных деньгах это равнялось нескольким неделям, потому что в неделю давали что-то типа двух шиллингов. Я пошел туда один, потому что из одноклассников никто себе не мог этого позволить или не был готов копить деньги. Конечно, и у меня не было доходов, но я долго копил. Я весь дрожал и думал только об одном: я должен попасть на концерт. Это было в ливерпульском кинотеатре “Одеон”, сразу за “Эмпайр”. Помню, я отправился туда в коротких брюках – и это на рок-н-ролл! Вроде бы помню, что на мне была кепка, часть школьной формы. Но мне просто необходимо было это увидеть.

Было классно. Разочаровало только то, что всё первое отделение занял Вик Льюис со своим оркестром, а я пришёл потратить деньги уж точно не на него. Я чуть не вышел из себя – так мне хотелось поскорее услышать Билла.

В антракте зажегся свет, я купил эскимо. И тут свет погас, и из-за занавеса снова послышалось “Раз-два-три часа, пора танцевать рок…”, я снова почувствовал это электричество. И – бинго! – вот он открылся. Они стояли на сцене – офигеть! Я большой их фанат, особенно гитариста, как же его зовут? Что-то типа Франко Дзеффирелли. Я же точно раньше помнил… Руди Помпилли! [Вероятно, Пол имеет в виду Фрэнни Бичера, ибо Помпилли играл на саксофоне.] Гитаристов мы уважали. Так что это были первые посевы».

11 февраля 1957 г.

Ринго: «Я боялся даже думать о том, что меня призовут в армию. Потому я и стал помощником инженера – в 1956-1957 годах в армию не брали подмастерьев. Это выглядело так: “Если ты найдешь настоящую работу, мы не заберём тебя”. Такой способ выкрутиться казался мне самым лучшим. Меньше всего мне хотелось очутиться в армии. В пабе у отца был знакомый, который узнал, что в фирме “Г. Хант и сын” есть работа.

Я пошёл туда, чтобы выучиться на слесаря. Я надеялся поработать столяром, а меня посадили на велосипед на целых шесть недель, сделав посыльным – я всё ездил на велике и собирал заказы».

Ринго: «Там, на моем последнем настоящем рабочем месте, я познакомил­ся с Роем Траффордом. Мы стали близкими друзьями и дружим до сих пор. И хотя теперь мы видимся редко, я по-прежнему привязан к Рою. Мы с ним ходили в пабы (впервые я побывал там в шестнадцать лет), бывали в клубе “Пещера”. В “Пещере” мы получали контрамарку, дающую право вернуться, и шли в паб, а потом возвращались обратно в клуб.

Нам с Роем нравилась одна и та же музыка – рок-н-ролл. Скиффл тоже увлёк меня, я был большим поклонником Джонни Рея. В 1956 году моим самым великим кумиром был, вероятно, Фрэнки Лейн, а ещё мне нравился Билл Хейли. Я слушал “Рок круглые сутки” (Rock Around the Clock) в “Острове человека”.

Я постоянно слушал радио “Люксембург”. Слышимость была скверной, но это радио мне всё равно нравилось – по крайней мере, эта станция передавала разную музыку. По воскресеньям мы слушали в доме у Роя шоу Алана Фрида. Это был рок-н-ролл, и это было классно. Я тогда много слушал музыки в стиле “кантри-энд-вестерн”, а “скиффл” только набирал силу. Мы с Роем одевались одинаково, вместе выбирали одежду, потому что оба были стилягами. Я, правда, носил чёрное, а он синее. Мы всё делали вместе.

В Ливерпуле мы жили возле доков, а в каждом районе заправляла своя банда, как в Нью-Йорке или Гамбурге. Я был стилягой, иначе и быть не могло. Там, где я жил, надо было подчеркивать свою принадлежность к какой-нибудь банде, иначе ты становился белой вороной. Выбор был небогатым: тебя колотил либо каждый, кто жил по соседству, либо те, кто жил в других районах (со мной несколько раз такое случалось).

В Ливерпуле часто бывало так: тот, мимо кого проходишь, вдруг спрашивал: “Ты чего на меня уставился?”. Если ты отвечал: “Я не уставился”, тебя спрашивали: “А почему?”. А если говорил что-нибудь другое, к тебе всё равно цеплялись. Отвертеться было невозможно, как и правильно ответить на этот вопрос. Ходить в компании было безопаснее. Наверное, Джону, Полу и Джорджу жилось нелегко, они никогда не входили в банду. И не были стилягами.

Однажды мы с Роем решили сходить в кинотеатр “Гомон”. После кино, когда мы шли по Парк-Роуд, мы столкнулись с бандой, которая собиралась на углу. Мы знали этих ребят, но они всё равно подозвали нас: “А ну-ка, идите сюда”. Мы подошли и услышали: “Мы идём в Гарстон драться, и вы с нами”. При этом сразу понимаешь: стоит отказаться – и тебя самого побьют, но можно было и согласиться, присоединиться к банде и попытать удачу в драке. Можно смешаться с толпой, снять ремень, выглядеть как надо и молить Бога, чтобы никто из противоборствующей банды не набросился на тебя. Город буквально кишел агрессивными хулиганами, главным образом из рабочей сферы.

Я одевался как положено стиляге. Двоюродный брат, который ходил в плавания – в каждой семье были моряки, – отдал мне свою старую одежду, а он был настоящим стилягой. Так у меня появился мешковатый, длинный пиджак, очень узкие брюки и туфли на каучуковой подошве. Но брат был гораздо крупнее меня, поэтому мне пришлось подпоясывать брюки широким поясом, который я украсил заклепками. Так я начал одеваться, когда мне исполнилось шестнадцать. А потом у меня появились деньги, я стал сам покупать одежду. Деньги я зарабатывал не только на заводе, но и тем, что обменивал вещи, подворовывал и продавал краденое, – так продолжалось некоторое время.

Пряжки и заклепки на ремне затачивали, ими наносили ощутимые удары – так делали все стиляги. А ещё они носили на изнанке лацка­нов бритвы, поэтому тот, кто хватал тебя за лацканы, резал себе пальцы. Всем нам было не до шуток, речь шла о жизни и смерти.

Мы жили в районе, где часто вспыхивали драки. Я плохо дрался. Зато хорошо бегал, был неплохим спринтером и до сих пор остаюсь им, потому что этому просто научиться, если часто сталкиваться нос к носу с пятью противниками. Всё начиналось без предисловий. Сначала слышалось: “Эй, ты, поди сюда!”. А потом сыпались удары кулаков. Я никого не резал и не убивал, но меня несколько раз били ребята из моей же компании. Такое часто случается в бандах: когда парни не дерутся с чужаками, они звереют и начинают драться друг с другом, словно бешеные псы. Это ужасно. Я видел, как людям выбивали глаза, видел, как резали ножами и забивали молотками.

У банд не было названий, но были вожаки. Мы входили в банду Дингла. В этом районе было несколько банд, иногда мы собирались, чтобы побуянить, – это называлось “ходить с парнями”. При этом мы просто расхаживали туда-сюда по улицам, стояли на углу, избивали кого-нибудь, удирали, когда кто-то пытался бить нас, ходили в кино… Вскоре это надоедает».

Ливерпуль, Джордж-Плейс, 11 февраля 1957 г.

5 февраля 1957 г.

5 февраля 1957 года Билл Хейли прибыл в Англию; в порту города Саутгемптон сходящего по трапу с океанского лайнера “Королева Элизабет” Билла Хейли приветствовали пять тысяч поклонников.

Александр Бартоломьев (автор публикации “Весёлый человек в клетчатом пиджаке”, 2012): «В отличие от Элвиса, который за свою двадцатилетнюю карьеру так ни разу и не выступил за пределами США, Билл Хейли гастролировал по всему миру много и охотно. Встреча его в саутгемптонском доке по прибытии в Англию в феврале 1957 года сопровождалась такими бурными сценами, что без упоминания об этом факте не обходится ни одна биографическая справка о певце.

Клифф Ричард в своей биографии вспоминает о том, как однажды убежал с уроков, чтобы купить билет на концерт Хейли, за что лишился звания старосты класса и всех сопутствующих этому привилегий. “Через десять лет ты и не вспомнишь, кто такой Хейли!” – заверила его учительница английского языка Джей Норрис. Десять лет спустя Билл Хейли вновь приедет в Англию, и Клифф будет рад напомнить своей бывшей “училке”, что хоть один раз она оказалась неправа!

Вообще популярность артиста на Британских островах была больше, чем на родине. Хейли до сих пор держит рекорд продолжительности пребывания в британском сингловом хит-параде в течение одного календарного года – 110 недель за 1956 год, и этот рекорд не был побит ни Элвисом, ни Битлами, ни Майклом Джексоном».

4 февраля 1957 года газета “Дейли Миррор” вышла с репортажем о Билле Хейли с борта лайнера “Королева Элизабет”.

25 января 1957 г.

Росс Бенсон (автор книги “Пол Маккартни. Личность и миф”): «В один из вечеров Пол пошёл домой к Харрисонам, проживавшим в муниципальном доме в районе Спик, чтобы посмотреть имевшийся у Джорджа самоучитель игры на гитаре».

Джордж: «Бог знает, когда я купил учебник игры на гитаре, где объяснялось, как брать некоторые аккорды. После знакомства с Полом я показал ему этот учебник. В то время у него ещё была труба. Как-то вечером Пол зашёл ко мне домой, чтобы взгля­нуть на мой самоучитель игры на гитаре, в котором я ровно ничего не понимал. Моя гитара всё ещё валялась в шкафу. Мы освои­ли по самоучителю пару аккордов и умудрились выучить песню “Не укачивай меня, папочка-О” (Don’t You Rock Me Daddy-О) – это был популярный в начале 1957 года хит Лонни Донегана – обошлись двумя аккордами (прим. – песня “Не укачивай меня, папочка-О” (Don’t You Rock Me Daddy-О) вошла в британский хит-парад синглов в начале января и к 25 января поднялась до двенадцатого места). Мы с Полом играли для себя, слушали друг друга и перенимали у ребят всё, что те умели делать лучше нас.

Мы изучали и отрабатывали такие аккорды, как “С”, “F” и “G7”. Но в учебнике для аккорда “С” было показано положение только двух первых пальцев, как и для аккорда “F”, поэтому позднее мне пришлось переучиваться. Помню, как я сердился: «Почему они сразу не показали аккорд полностью?”.

Помню, как я открыл инверсии, когда изучал аккорды возле конца грифа. Внезапно я осознал, как они преобразуются при движении вверх по грифу – одни и те же аккорды звучали всё выше и выше. Разбираться в этом было здорово. А когда я подрос, кто-то подарил мне альбом Чета Аткинса, и я начал разбирать и пробовать мелодии с разными аккордами.

Я никогда не был техничным гитаристом, всегда находился кто-нибудь, кто играл лучше меня. Один парень, Колин Мэнли, который учился вместе со мной и Полом и, в конце концов, попал в группу “Ремо Фо”, был из тех, кто умел подражать Чету Аткинсу, когда он играл две мелодии одновременно. Мне никогда не хватало терпения. Только Богу известно, каким образом из меня вообще что-то вышло. В детстве я упражнялся, но не подолгу, я не был уж очень усидчивым.

В один прекрасный день я снова вспомнил о гитаре и уго­ворил Пита починить гитару. Наконец – кажется, год спустя – мой брат Пит собрал её. Но при этом гриф стал изогнутым, поэтому взять на нём можно было всего пару аккордов. Все лады дребезжали, струны задевали за них».

Джим Маккартни: «Вдруг, в четырнадцать лет, Пол потребовал гитару. Не знаю, чем было вызвано это желание».

Пол: «Какое-то время я был верен трубе. Я разучил песню “Святые” (The Saints), которую до сих пор могу сыграть в до-мажоре. Я выучил всю до-мажорную гамму и пару мелодий».

Джордж: «Пол сообразил, что играть на трубе и одновременно петь невозможно, и решил обзавестись гитарой».

Пол: «А потом я понял, что не смогу петь и одновременно играть на трубе, поэтому спросил отца, можно ли мне обменять трубу на гитару, которую мне всегда хотелось иметь. Он не стал возражать, и я выменял на трубу акустическую гитару “Зенит”, кото­рую храню до сих пор. Для первой гитары она была в самый раз».

Энди Бабюк (автор книги “Аппаратура ‘Битлз’”): «Гитара “Зенит модель 17”. В Великобритании гитары “Зенит” продавала фирма “Бузи энд Хоукс”, являвшаяся ведущим британским производителем и оптовым продавцом музыкальных инструментов. Эти гитары производились в Германии и Чехословакии. Модель “17” была изготовлена в Германии компанией “Фрамус”».

Zenith Model 17.

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Его гитара обошлась в 15 фунтов».

Джон Ф. Кроули (автор публикации “Потрясающие гитары ‘Битлз’”, 2024): «Акустическая гитара “Зенит модель 17”, год выпуска неизвестен. В июне 1956 года на четырнадцатилетие отец Маккартни подарил ему трубу. В то время Англию охватила лихорадка скиффл-групп, и, получив разрешение своего отца, юный Маккартни вернул трубу в магазин “Рашворт энд Дриаперс Мьюзик”, где обменял её на эту модель, изготовленную в Германии компанией “Фрамус”».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Поначалу Пол не мог извлечь из неё ничего вразумительного».

Пол: «Сначала я вообще не мог понять, как на ней играть. Я не понимал, что это из-за того, что я левша, и только когда я увидел фотографию Слима Уитмена, который тоже был левшой, я понял, что держу гитару не так, как надо. Это был первый музыкант-левша, которого я увидел, и я сказал себе: “Вот в чём дело! Надо просто перевернуть гитару”».

Джон Ф. Кроули (автор публикации “Потрясающие гитары ‘Битлз’”, 2024): «Как только Маккартни перестроил гитару “вверх ногами”, он обнаружил, что первая струна дребезжит в более широких пазах, предназначенных для шестой струны, поэтому он аккуратно подрезал спичку и сделал из неё небольшую заглушку, чтобы струна не дребезжала».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «После этого Пол вернул гитару торговцу и добился, чтобы её пере­делали».

Пол: «Трубу я не очень любил. Гитара же мне страшно понравилась, потому что достаточно выучить несколько аккордов, и играй себе на здоровье, да ещё и петь можно одновременно».

Майк Маккартни: «В ту минуту, когда он взял гитару, всё было кончено. Он про­пал для всех. У него не оставалось времени ни думать, ни есть. Он играл на гитаре в уборной, в ванной, везде».

Пол: «Будучи левшой, я переворачивал гитару наоборот. У всех вокруг были гита­ры для правшей, но я научился брать аккорды по-своему: ля, ре, ми – большего мне не требовалось. Я начал сочинять песни, потому что теперь мог играть и петь одновременно.

Свою первую песню я написал, когда мне было четырнадцать лет, сразу после того, как я потерял мать. Не думаю, что песня была об этом, хотя, разумеется, любой психиатр на основании этих граммов информации сказал бы, что всё было именно так. Она называлась “Я потерял мою малышку” (I Lost My Little Girl): “Сегодня утром я проснулся и никак не мог собраться с мыслями. И только потом я понял, что я потерял мою малышку”. Эта забавная, сентиментальная песенка построена на трёх аккордах: G, G7 и H. Мне нравилось, когда одна мелодическая линия уходила в низкую тональность, а другая, наоборот, в верхнюю. Кажется, я называл это движением в противоположные стороны. Песня была совершенно невинной. Она была очень наивной, и в действительности я написал её только потому, что слово “локон” (curl) рифмовалось со словом “девушка” (girl).

Все мои ранние песни, в том числе и эта, написаны на “Зените” – и “Мишель” (Michelle), и “Я увидел её там” (I Saw Her Standing Here). На этой же гитаре я разучил “Двенадцатипролетный рок” (Twenty Flight Rock), песню, благодаря которой позднее попал в группу “Куорримен”».

22 января 1957 г.

Ливерпуль, Ливер-Билдинг, порт Ливерпуля и Кунард-билдинг, 22 января 1957 года.

16 января 1957 г.

Билл Харри (автор книги “Энциклопедия Пола Маккартни”): «16 января 1957 года в Ливерпуле на Мэтью-стрит открылся джазовый клуб “Пещера”».

Дэвид Бедфорд (автор публикации “Американское влияние на ‘The Beatles’”, 2024): «Рок-н-ролл пришёл в Британию в то время, когда страна боролась за свою музыкальную идентичность. В 1920-е и 30-е годы на музыкальной сцене доминировал джаз, но с переходом от немого кино к “разговорному” внезапно появилось большое количество музыкантов, которые зарабатывали на жизнь играя в кинотеатрах.

В 1932 году Союз музыкантов Великобритании предпринял смелый шаг и ввёл запрет на въезд в страну иностранных джазовых музыкантов. После Второй мировой войны в Великобритании начался расцвет джаза, и, хотя там выступало множество американских джазовых музыкантов, из-за запрета они не могли приезжать в Великобританию. Это не относилось к блюзовым или госпел-музыкантам, и, что немаловажно, в конце 1950-х годов к рок-н-ролльщикам из-за Атлантики. Музыка чернокожих американцев была доступна в Великобритании и становилась всё более популярной. Таких артистов, как Хадди Уильям “Лид Белли” Ледбеттер и Артур “Биг Бой” Крудап, часто упоминают за их влияние на популярную музыку, как и Элвиса Пресли.

В Ливерпуле двадцатиоднолетний поклонник джаза Алан Ситнер открыл своё первое джазовое заведение – клуб “21” по адресу Крокстет-роуд, 21, Ливерпуль».

Питер Маккормак (автор публикации “Ситнер находит помещение”, 2024): «Ситнер был поклонником джаза, он два раза в неделю устраивал джазовые выступления в баре-ресторане “Темпл”, расположенном на Темпл-Лейн рядом с Дейл-стрит. Кроме того, он начал организовывать джазовые выступления в большом здании на Крокстет-роуд, который он окрестил “Клубом 21”. Тем не менее в его памяти осталось яркое воспоминание посещения им парижского джаз-клуба и того потрясающего впечатления от атмосферы пещеры».

Парижский джаз-клуб “Подвал” (Le Caveau) на улице де ла Юшетт в районе Сен-Жермен-де-Пре, 1949 год. Был открыт в 1948 году Морисом Горегесом.

“Подвал” в 1957 году, фото Вилли Рониса.

“Подвал” в 1960 году.

Дэвид Бедфорд (автор публикации “Американское влияние на ‘The Beatles’”, 2024): «Вдохновлённый парижским кафе “Подвал”, Ситнер захотел воссоздать эту атмосферу в Ливерпуле».

Питер Моррис (друг Алана Ситнера): «Всё началось в 1956 году, когда я, Алан и ещё двое наших друзей встретились на Мэтью-стрит. Мы часто встречались в пабе “Виноград”, и он сказал: “Знаете, я был в Париже, и там есть джаз-клуб, который открывается в начале вечера, так что люди приходят туда сразу после работы. У нас должно быть такое заведение, и мы могли бы даже открываться в обеденное время. Я бы с удовольствием нашёл подобное место, например, подвал или что-то в этом роде”».

Мэтью-стрит.

Мэтью-стрит в 1969 году.

Паб “Виноград” на Мэтью-стрит, 1 июня 1980 года.

Управляющий пабом Алан Кларк (в центре) со своей женой Энн и барменом Берни Шарки, 13 декабря 1989 года.

Джесс Молинье (автор публикации “Легендарный ливерпульский паб, который когда-то одиноко стоял на центральной улице города”, 2024): «На протяжении десятилетий поколения посетителей направлялись на Мэтью-стрит, чтобы выпить в пабе “Грейпс”. Нынешнее здание было построено в 1804 году, но оно было возведено на месте, где до этого стояла таверна, история которой теряется в тумане времени.

Когда-то это был единственный паб на Мэтью-стрит, одиноко стоявший в окружении складов. Это было одно из любимых мест “Битлз”, где Потрясающая четвёрка проводила время после своих выступлений в “Пещере”.

В своё время паб был ненадолго переименован в “Знаменитый виноград”. За прошедшие годы он претерпел ряд реконструкций, но многие его оригинальные черты сохранились».

Мэтью-стрит и паб “Грейтс” в 1970-е годы.

Питер Моррис (друг Алана Ситнера): «Мы вышли из паба и направилась вверх по Мэтью-стрит, и кто-то из нас – мы были там вчетвером, и я не помню, кто именно, но кто-то сказал: “Эй, Алан, а как насчёт этого места?” Там висела вывеска с надписью: “Продается или сдается в аренду подвал”».

Питер Маккормак (автор публикации “Ситнер находит помещение”, 2024): «На Мэтью-стрит его взор привлекло объявление агента по недвижимости: “Сдаётся подвал”. Помещение представляло собой винные погреба, размещённые под семиэтажным зданием торгового склада. Во время Второй мировой войны подвальное помещение использовалось как бомбоубежище, а в последнее время использовалось для хранения вин и крепких спиртных напитков».

Питер Моррис (друг Алана Ситнера): «На следующий день мы встретились за кружкой пива, и Алан сказал: “Я взял это заведение – я его купил”.

На самом деле там было три помещения, и он сказал: “Всё, что нам нужно, – это один большой зал, так что эти стены придется снести”. Он предложил нам взять кувалды и бочонок эля, чтобы мы все как-нибудь ночью спустились туда и разрушили эти стены, – что мы и сделали. Вспоминая, я подумал, что всё это могло обрушиться прямо на нас!»

Алан Ситнер: «Во время переделки помещения под клуб у нас осталось большое количество щебня. Это был идеальный фундамент для сцены, которая была деревянной и доски просто лежали на кирпичах. Была сделана большая работа по балансировке акустики, и акустика в “Пещере” была потрясающей, просто великолепной».

Спенсер Ли (радиоведущий “Би-Би-Си”, автор книг о “Битлз”): «Потребовалось много работы, чтобы сделать это подвальное помещение пригодным для музыкантов – частично это было сделано с безвозмездной помощью местных любителей джаза и музыкантами, но бо́льшая часть работы была проделана профессионалами. Строительством музыкальной сцены, переделкой лестницы, ведущей вниз с улицы, бетонированием пола из голого кирпича занимались дядя Пола Маккартни Гарри Харрис и его сын, двоюродный брат Пола – Иэн».

Питер Маккормак (автор публикации “Ситнер находит помещение”, 2024): «Реклама, размещённая в газете “Ливерпуль Эко”, привлекла около тысячи желающих попасть в клуб, но только шестьсот из них смогли разместиться в зале».

Алан Ситнер: «В день открытия мы продали максимальное количество билетов – их было 652. Это было больше, чем мы обычно впускали в обычные дни. Только треть желающих смогла попасть внутрь. Нам помогала конная полиция, которая контролировала очередь, растянувшуюся на половину мили».

“Настоящий джаз, хорошая атмосфера, правильное место”.

Клуб “Пещера”, 1957 год. На снимке второй справа – Алан Ситнер.

Клуб “Пещера” в начале 1957 года.

1957 год.

Афишу возглавил джаз-бэнд “Мерсисипи”.

1957 год.

Алан Ситнер: «Я был членом Ливерпульского пресс-клуба, и кто-то из парней предложил Графа Уорнклиффа и сказал, что они напишут об этом (прим. – Алан Монтегю-Стюарт-Уортли-Маккензи, 4-й граф Уорнклифф, известный как виконт Карлтон, был британским землевладельцем и наследственным пэром; в 1953 году поступил на службу в Королевский военно-морской флот в качестве матроса и прослужил там до конца того же года, когда унаследовал от своего отца титулы графа и виконта; впоследствии был джазовым барабанщиком, автомехаником, владельцем паба и продавцом)».

Граф Уорнклифф репетирует перед своим предстоящим туром с Джонни Леннизом и его джаз-бэндом в 1957 году.

4-й Граф Уорнклифф, играющий на барабанах.

3 марта 1957 года. 21-летний Граф Уорнклифф в качестве барабанщика группы “Рок-н-Ролл”; на снимке репетиция перед выступлением на шоу Ли Лоуренса; считается, что он стал первым пэром Великобритании, который принял участие в гастрольном шоу на профессиональном уровне.

Алан Ситнер: «В конце концов, Граф Уорнклифф не появился, потому что учился в сельскохозяйственном колледже Сайренчестера (прим. – город в графстве Глостершир на юго-западе Англии) и ему был поставлен ультиматум: “Прекрати выступать и возвращайся в колледж, иначе исключение из колледжа”. Он вернулся в колледж, но не потрудился сообщить мне об этом. В конце концов, когда уже все собрались в клубе, мне позвонили. Мне пришлось объявить, что он не придёт, но это никого ни капельки не обеспокоило, потому что все были в восторге от того, что будут в “Пещере” на премьере. У нас выступали хорошие коллективы, и все отлично провели время».

“Уолл-Сити Джазмен”, выступление в Клеменсе, Честер, 1955 год.

Алан Джеффс (гитарист джаз-бэнда “Ориджинел Панама”): «Дебют “Уолл-Сити Джазмен” состоялся 18 января 1954 года в ресторане “Клеманс” на Нортгейт-стрит в Честере. Играли диксилендский джаз. 16 января 1957 года Алан Ситнер представил группу вместе с джаз-бэндом “Мерсисипи” и оркестром Ральфа Уотмоу на открытии клуба “Пещера” в Ливерпуле».

Ральф Уотмоу (“Джаз-бэнд Ральфа Уотмоу”): «Я открыл для себя джаз (в самом широком смысле этого слова) в 1930-х годах. В детстве я слушал радио “Люксембург”, которое транслировало выступления групп Роя Фокса, Эмброуза. Лью Стоуна и прочих. К концу войны я продвинулся до Бенни Гудмена и Фэтса Уоллера. Я был любителем джаза, но ещё не помешанным на нём.

Ливерпуль в 50-е годы был музыкальным центром. Был Джон Притчард с филармоническим оркестром; Ральф “Хэнк” Уолтерс и его “Дасти Роуд Рэмблерс” играли кантри и вестерн, а также фолк-музыку в клубе в верхней части Лондон-роуд, где господствовала группа “Спиннерс”. Рэй Эннис играл рок-н-ролл в Гарстоне; позже он присоединился к “Блу Джинс” – рок-группе, на мой взгляд, намного превосходящей “Битлз”.

На джазовой сцене лидерами, без сомнения, были “Мерсис”, которые выступали в клубе “Темпл” на Дейл-стрит. “Университи Бэнд” стал победителем конкурса в 1955 году, что принесло коллективу завидный приз – выступление в Фестивальном зале. Затем был джаз-бэнд “Маскрэт”, который играл в “Вашингтоне” под знаменитыми часами Гиннесса, клуб “Кинкажу” на Слейтер-стрит, которым руководил Нил Инглиш, и клуб “21” на Крокстет-роуд, где находилась резиденция моей группы.

С открытием клуба “Пещера” в 1957 году джаз-бэнд “Маскрэт” и моя группа объединили свои клубные интересы, играя на одной площадке три вечера по выходным. Позже “Маскрэт” откололись и начали очень успешно выступать “Темпле”.

Мы играли на открытии клуба “Пещера”. Это был старый таможенный склад, и кто-то покрасил стены известью. Из-за шума, который издавали музыканты, известь начала отслаиваться. Джаз-бэнд “Уолл-Сити” из Честера отыграл свою программу, и они выглядели как снеговики. Они были с ног до головы покрыты известью, и Алану Ситнеру пришлось что-то предпринять, чтобы это не повторилось. “Пещера”, должно быть, была кошмаром для пожарных. Там был всего один вход с очень узкой крутой лестницей. Там не было никаких туалетов, если можно так сказать, и в наши дни таких условий просто не бывает».

Скиффл-группа Кони Исланда: Роджер Планш, Колин Риммер и Роджер Баскерфилд во время открытия клуба.

Роджер Планш (участник скиффл-группы Кони Айленда): «Мы вышли на Мэтью-стрит в 18:45 и увидели, что от входа в “Пещеру” до Уайтчепел выстроилась очередь. Со своими инструментами нам удалось протиснуться внутрь, и мы направились в оркестровую комнату, расположенную сбоку от сцены. Там уже было полно музыкальных инструментов, принадлежавших другим коллективам. В какой-то момент я подумал, что в помещении наверху, должно быть, произошла утечка, так как вода стекала по стенам, но это было из-за того, что в тесном помещении находились 600 человек.

В какой-то момент Роджер Баскерфилд потерял сознание, и его пришлось нести через головы к выходу, чтобы он пришёл в себя. Мы выступили довольно успешно и получили на двоих по 4 фунта стерлингов за наши усилия. Поскольку успеть на последний поезд до Уиррала было невозможно, все деньги были потрачены на такси».

Танцующая пара во время открытия клуба “Пещера”.

Брайан Хадсон (участник джаз-бэнда “Юниверсити Джаз”): «Узкий вход и грязные ступени, ведущие в этот жаркий, вонючий, переполненный людьми шумный подвал, можно было сравнить с вратами ада. Но для меня, девятнадцатилетнего студента, недавно приехавшего в Ливерпуль, это было больше похоже на врата Рая. Именно таким я всегда представлял себе настоящий джаз-клуб: мрачный подвал, заполненный преданными поклонниками, слушающими вдохновенных музыкантов. Такая атмосфера была в самый раз. В подвале переоборудованного склада музыканты и зрители были очень близки друг другу».

Алан Ситнер.

Питер Маккормак (автор публикации “Ситнер находит помещение”, 2024): «Первоначально клуб открывался только по выходным, пропагандируя традиционный джаз. Каждую среду здесь исполняли музыку в стиле скиффл. По четвергам – современный джаз».

Лондонская “Пещера” (La Caverne) ­– бар и ночной клуб в Сохо, 16 июля 1955 года, фото Джозефа Маккеуна.