11 февраля 1957 г.
Ринго: «Я боялся даже думать о том, что меня призовут в армию. Потому я и стал помощником инженера – в 1956-1957 годах в армию не брали подмастерьев. Это выглядело так: “Если ты найдешь настоящую работу, мы не заберём тебя”. Такой способ выкрутиться казался мне самым лучшим. Меньше всего мне хотелось очутиться в армии. В пабе у отца был знакомый, который узнал, что в фирме “Г. Хант и сын” есть работа.
Я пошёл туда, чтобы выучиться на слесаря. Я надеялся поработать столяром, а меня посадили на велосипед на целых шесть недель, сделав посыльным – я всё ездил на велике и собирал заказы».
Ринго: «Там, на моем последнем настоящем рабочем месте, я познакомился с Роем Траффордом. Мы стали близкими друзьями и дружим до сих пор. И хотя теперь мы видимся редко, я по-прежнему привязан к Рою. Мы с ним ходили в пабы (впервые я побывал там в шестнадцать лет), бывали в клубе “Пещера”. В “Пещере” мы получали контрамарку, дающую право вернуться, и шли в паб, а потом возвращались обратно в клуб.
Нам с Роем нравилась одна и та же музыка – рок-н-ролл. Скиффл тоже увлёк меня, я был большим поклонником Джонни Рея. В 1956 году моим самым великим кумиром был, вероятно, Фрэнки Лейн, а ещё мне нравился Билл Хейли. Я слушал “Рок круглые сутки” (Rock Around the Clock) в “Острове человека”.
Я постоянно слушал радио “Люксембург”. Слышимость была скверной, но это радио мне всё равно нравилось – по крайней мере, эта станция передавала разную музыку. По воскресеньям мы слушали в доме у Роя шоу Алана Фрида. Это был рок-н-ролл, и это было классно. Я тогда много слушал музыки в стиле “кантри-энд-вестерн”, а “скиффл” только набирал силу. Мы с Роем одевались одинаково, вместе выбирали одежду, потому что оба были стилягами. Я, правда, носил чёрное, а он синее. Мы всё делали вместе.
В Ливерпуле мы жили возле доков, а в каждом районе заправляла своя банда, как в Нью-Йорке или Гамбурге. Я был стилягой, иначе и быть не могло. Там, где я жил, надо было подчеркивать свою принадлежность к какой-нибудь банде, иначе ты становился белой вороной. Выбор был небогатым: тебя колотил либо каждый, кто жил по соседству, либо те, кто жил в других районах (со мной несколько раз такое случалось).
В Ливерпуле часто бывало так: тот, мимо кого проходишь, вдруг спрашивал: “Ты чего на меня уставился?”. Если ты отвечал: “Я не уставился”, тебя спрашивали: “А почему?”. А если говорил что-нибудь другое, к тебе всё равно цеплялись. Отвертеться было невозможно, как и правильно ответить на этот вопрос. Ходить в компании было безопаснее. Наверное, Джону, Полу и Джорджу жилось нелегко, они никогда не входили в банду. И не были стилягами.
Однажды мы с Роем решили сходить в кинотеатр “Гомон”. После кино, когда мы шли по Парк-Роуд, мы столкнулись с бандой, которая собиралась на углу. Мы знали этих ребят, но они всё равно подозвали нас: “А ну-ка, идите сюда”. Мы подошли и услышали: “Мы идём в Гарстон драться, и вы с нами”. При этом сразу понимаешь: стоит отказаться – и тебя самого побьют, но можно было и согласиться, присоединиться к банде и попытать удачу в драке. Можно смешаться с толпой, снять ремень, выглядеть как надо и молить Бога, чтобы никто из противоборствующей банды не набросился на тебя. Город буквально кишел агрессивными хулиганами, главным образом из рабочей сферы.
Я одевался как положено стиляге. Двоюродный брат, который ходил в плавания – в каждой семье были моряки, – отдал мне свою старую одежду, а он был настоящим стилягой. Так у меня появился мешковатый, длинный пиджак, очень узкие брюки и туфли на каучуковой подошве. Но брат был гораздо крупнее меня, поэтому мне пришлось подпоясывать брюки широким поясом, который я украсил заклепками. Так я начал одеваться, когда мне исполнилось шестнадцать. А потом у меня появились деньги, я стал сам покупать одежду. Деньги я зарабатывал не только на заводе, но и тем, что обменивал вещи, подворовывал и продавал краденое, – так продолжалось некоторое время.
Пряжки и заклепки на ремне затачивали, ими наносили ощутимые удары – так делали все стиляги. А ещё они носили на изнанке лацканов бритвы, поэтому тот, кто хватал тебя за лацканы, резал себе пальцы. Всем нам было не до шуток, речь шла о жизни и смерти.
Мы жили в районе, где часто вспыхивали драки. Я плохо дрался. Зато хорошо бегал, был неплохим спринтером и до сих пор остаюсь им, потому что этому просто научиться, если часто сталкиваться нос к носу с пятью противниками. Всё начиналось без предисловий. Сначала слышалось: “Эй, ты, поди сюда!”. А потом сыпались удары кулаков. Я никого не резал и не убивал, но меня несколько раз били ребята из моей же компании. Такое часто случается в бандах: когда парни не дерутся с чужаками, они звереют и начинают драться друг с другом, словно бешеные псы. Это ужасно. Я видел, как людям выбивали глаза, видел, как резали ножами и забивали молотками.
У банд не было названий, но были вожаки. Мы входили в банду Дингла. В этом районе было несколько банд, иногда мы собирались, чтобы побуянить, – это называлось “ходить с парнями”. При этом мы просто расхаживали туда-сюда по улицам, стояли на углу, избивали кого-нибудь, удирали, когда кто-то пытался бить нас, ходили в кино… Вскоре это надоедает».
Ливерпуль, Джордж-Плейс, 11 февраля 1957 г.