3 октября 1958 г.

Аарон Тейлор-Джонсон в роли Джона Леннона в художественном фильме “Стать Джоном Ленноном” (“Мальчик из ниоткуда”).

Синтия: «Джон частенько приходил на занятия с какой-то старой зад­рипанной гитарой перекинутой через плечо, в чёрных брюках-дудоч­ках. Тщательно смазанные бриолином волосы были зачёсаны назад, а бакенбарды свисали – дальше некуда. В выражении его лица неизмен­но читался вызов, и это шло ко всему его облику. Жёсткий тип. Сердитый молодой человек. Иногда, когда мы сидели в аудитории во время перемены, он доставал свой нехитрый инструмент и наигрывал известные всем песенки Бо Дидли, Чака Берри или Лонни Донегана. Услышав его в первый раз, я тут же заметила, что он совсем не похож на того, кого старается изображать. Настоящей страстью Джона была, конечно, музыка. Именно тогда я заметила на лице Джона совсем другое выражение. Оно смягчилось, агрессивность исчезла нап­рочь. Наконец-то я увидела в Джонe то, что мне было понятно».

30 сентября 1958 г.

Пол: «Многие певцы привлекали наше внимание, в том числе негритянские. Джон, например, исполнял несколько песен фирмы “Мотаун”. Огромное влияние на нас оказал и Чак Берри, и его песня “Джонни Б. Гуд” (Johnny B.Goode). Мы уходили в спальню Джона, где стоял маленький проигрыватель и слушали записи Чака Берри, пытаясь выучить их. Помню, именно там я научился исполнять “Мемфис, Теннесси” (Memphis, Tennessee)».

Джон: «Если бы нужно было придумать рок-н-роллу другое название, его следовало бы назвать “Чак Берри”. Чак Берри – один из величайших поэтов на все времена, его можно назвать рок-поэтом. Он знал толк в стихах и заметно опередил своё время. Все мы многим обязаны ему, в том числе и Дилан. Мне нравилось всё, что он когда-либо делал. Он принадлежал к другой категории исполнителей, чтил традиции блюза, но на самом деле писал своё, как и [Литл] Ричард, но у Берри получалось лучше. Его тексты песен неподражаемы, хотя половину из них мы не понимали. В пятидесятые годы, когда другие пели ни о чём, Чак Берри писал социальные песни с бесподобным размером стихов. Когда я слышу рок, хороший рок класса Чака Берри, я просто теряю голову и забываю обо всём на свете. Пусть наступит конец света, лишь бы играл рок-н-ролл. Это моя болезнь».

Джон (1972 год, для журнала “Джет”): «Ливерпуль – портовый город, и в нём живёт много чернокожих. В доках до сих пор видны уродливые шрамы, оставшиеся от более раннего расистского колониального периода в Англии. Там до сих пор остались рабовладельческие кольца. Но этот портовый город был более прогрессивным чем большая часть страны. Мы всю жизнь слушали чёрную музыку в стиле фанк, в то время как люди по всей Британии и Европе о ней даже не слышали.

Я вырос на блюзовой музыке и кантри-энд-вестерн. Моряки привозили фолк-музыку всех видов. Я учился в колледже и слушал музыку. Это был естественный переход к ритм-энд-блюзу с Бо Диддли, Чаком Берри и Литл Ричардом. Сначала я услышал Лидбелли, затем Роберта Джонсона и Сонного Джона Эстеса; от них в 1958 году я перешёл к Чаку Берри и другим исполнителям эр-энд-би (прим. – ритм-энд-блюз). Я открыл для себя Би Би Кинга, Мэри Уэллс, Ти Боуна Уокера и Альберта Кинга только в 1960-х годах.

Самое удивительное в Америке было то, что (в 1963-64 годах) люди нас спрашивали: “Чьё это влияние? Кто на вас оказал влияние?” И все музыканты, которых мы называли, были чернокожими, кроме Джерри Ли Льюиса и Элвиса Пресли. Тогда мы ничего не знали о музыкальном бизнесе. Музыка для нас была просто музыкой. И мы рассказывали обо всех этих чернокожих, и лица тех, кто задавал вопросы, вытягивались. Они спрашивали: “О, вы не любите группы ‘Бич Бойс’ и ‘Джен энд Дин?’”. А мы отвечали: “Да ладно, чуваки, это же чушь собачья”. Единственное, что мы всегда делали, – это рассказывали истоки нашей музыки. На самом деле, когда мы приехали [в США] в 1964 году, музыкальными кумирами у нас были Чак Берри, Бо Диддли и Литл Ричард. Мне было больно осознавать, что они уже не так популярны как в пятидесятых.

Берри оказывает величайшее влияние на всех. Как и Бо Диддли, и Литл Ричард тоже. На земле нет ни одной белой группы в музыке которой не было бы их музыки. И это всё, что я когда-либо слушал. Единственный белый, которого я когда-либо слушал, был Пресли на его ранних пластинках, и он исполнял музыку для чернокожих. Пресли жил в Мемфисе. Очевидно, он слушал музыку чернокожих. Я не виню его за то, что он хотел подражать этой музыке. Я сам хотел быть таким. Я задался вопросом: “Почему я не могу так петь?” Я хотел этому научиться и попытался это сделать. Я копировал всех их, как и остальные “Битлз” и другие (белые) тоже, пока мы не выработали свой собственный стиль.

Я по-прежнему увлекаюсь негритянской музыкой. Я всё ещё чувствую её. На самом деле – со мной ничего не происходило с 1958 года, когда я впервые услышал негритянский рок-н-ролл. Это та же музыка о которой все говорят: “Битлз”, “Сержант Пеппер” и весь этот джаз. Это ничего не значит. Всё, о чем я говорю, – это о 1958 годе, когда я услышал песню “Долговязая Салли” (Long Tall Sally), когда я услышал “Джонни Би Гуд” (Johnny B. Goode), когда я услышал Бо Диддли. Это полностью изменило мою жизнь. Я бросил своё искусство, я бросил школу. Я бросил всё. Я купил себе гитару, и на этом всё закончилось.

Так что чёрная музыка была и остается моей жизнью. Конечно, в наши дни есть много отличной белой музыки. Но это всё равно чёрная музыка, какой бы она ни была, чувак. Чёрная музыка положила начало революции в мире, так называемой молодёжной революции – вся эта смена стиля, мировоззрения была начата рок-н-роллом, а рок-н-ролл чёрный. Кажется, один из ваших чернокожих лидеров сказал некоторое время назад, что “мы, чёрные, освободили молодых белых ребят из среднего класса и вернули им их тела”. Мне вернули моё тело в 1950 году. Да, в 1950-х годах чёрная музыка вернула мне моё тело. Я ценю это и никогда не перестану признаваться, что чёрная музыка – это моя жизнь».

29 сентября 1958 г.

Пол Маккартни, фото одного из одноклассников Пола.

25 сентября 1958 г.

Дерек Шелмердин (автор публикации “Ливерпульская музыкальная сцена до появления ‘Битлз’”, 2021): «Алан Уильямс был одним из влиятельных людей на музыкальной сцене Ливерпуля. В сентябре 1958 года в бывшей мастерской по ремонту часов он открыл клуб “Джакаранда” на Слейтер-стрит, или “Джак”, как его называли. Название “Джакаранда” было дано в честь экзотического вида декоративного цветущего дерева Джакаранда мимозолистная».

Алан Уильямс на следующий день после своего 80-летия в клубе “Джакаранда”.

Грэм Стэнли (управляющий директор “Джакаранда”, 2018): «В 1958 году это было место, где Алан предоставлял сцену и возможность выступать начинающим артистам, которые на самом деле больше нигде не выступали».

Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Алан Уильямс был словоохотливым джентльменом небольшого роста, обладающим незаурядным северным шармом, своеобразный предприниматель, который в своё время продавал всё – от электрических пишущих машинок до домашней библиотеки».

Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «Начального образования я практически не получил. И очень жалею об этом. В бытность свою продавцом на вечере, посвящённом Дню Малайской независимости, я повстречал одного парня, который сказал, что занимается бриллиантами. Это вовсе не накладно, убеждал он, а прибыль получается неплохая. Оказалось, речь шла о стразах. По его словам, все вокруг просто помешались на фальшивых драгоценностях. Он сказал, что ему нужен продавец в Лондоне, центре его деловых операций, и что я бы неплохо получал, если бы согласился поработать на него.

Этот парень снимал крохотный убогий подвальчик на Куинзвей, где я нашёл с полдюжины вечно голодных индусов, которые и представляли собой “фабрику бриллиантов”, кропотливо трудясь от рассвета до заката. Как выяснилось, вместо того, чтобы торговать, я должен был пахать вместе с ними. Этот парень хотел сделать из меня что-то вроде белого раба. Индусы ни слова не понимали и не говорили по-английски, но оказались довольно славными ребятами. В перерывах мы часто сидели рядышком и поглощали “карри” из одной огромной кастрюли. Пальцами, за неимением столовых приборов. Так обычно получается, когда веришь, что, наконец, нашёл что-то стоящее, а на деле ввязываешься в сомнительную авантюру.

Вскоре мне надоело быть рабом у своего чернокожего хозяина, и я решил поискать более выгодное местечко. В течение некоторого времени я объездил автостопом всю Европу, ночуя где придётся и обедая в студенческих столовках. То были весёлые и беззаботные денёчки и я, как и все в молодости, искренне верил, что где-то впереди меня ждёт настоящая удача».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Алану и его жене Берил было за двадцать. Алан был квалифицированным сантехником компании “Сити энд Гилдз”, а Берил – школьной учительницей; они поженились в 1955 году. Общество отодвинуло их на второй план из-за их смешанного брака: он был белым ливерпульцем-валлийцем (родился в Бутле, в семье выходцев из Уэльса), она родилась в Ливерпуле в семье китайцев у дочери владельца прачечной самообслуживания. Хотя Ливерпуль часто называют “плавильным котлом”, Алан и Берил столкнулись с открытой враждебностью; обе пары родителей были против их брака, и, по словам Алана, когда они вместе выходили на улицу, в них плевали, и им приходилось терпеть насмешки типа: “О, посмотрите на него с этой китаёзой”».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «В то самое время, когда Алан Ситнер черпал вдохновение в парижском джаз-клубе для открытия “Пещеры”, Алан и Берил находились в том же районе Левого берега, в студенческом квартале, осматривая кафе и клубы и обдумывая свой собственный план. Вернувшись в Ливерпуль, Алан открыл “Джакаранду”, начав яркую и насыщенную событиями жизнь предпринимателя».

Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «Я родился в 1924 году и провёл в Ливерпуле 40 лет. В общем, я был вовлечен в сферу “Бит-музыки”, когда она только зарождалась. На самом деле, это я открыл первый клуб в Ливерпуле.

Ливерпуль – это очень большой город, и поскольку он расположен на реке Мерси, сам Ливерпуль находится на одной стороне, а Биркенхед – на другой (прим. – город, расположенный на западном берегу реки Мерси, прямо напротив Ливерпуля, на полуострове Уиррал; расстояние между городами составляет около 3 километров). Биркенхед часто называют как “Мерсисайд”,а также “Ливерпуль”. Тот факт, что Ливерпуль является крупным портом с судоходными линиями, делает его очень космополитичным – в Ливерпуле вы встретите представителей самых разных национальностей. И в самом Ливерпуле есть большие районы, которые населены исключительно китайцами, а на Аппер-Парламент-стрит проживает много чернокожих.

Но мы поговорим о центральном Ливерпуле. Вся “Бит-сцена” была сосредоточена в Ливерпуле. Теперь я хочу рассказать вам, как всё это началось. Я не помню дат и тому подобное, но я был там в то время. Итак, для начала, я хочу вернуться к годам войны. Как вы, наверное, знаете, Ливерпуль подвергся очень сильным бомбардировкам. Поэтому появилось множество открытых территорий, или “бомбовых площадок”, как мы их называли.

Я собираюсь начать с 1940-х годов. Я был студентом Ливерпульской школы искусств в течение пяти лет. Затем я отправился в Париж для изучения живописи. Когда я вернулся в Ливерпуль, всё изменилось. В те дни я не мог заниматься изобразительным искусством потому, что мне нужно было зарабатывать деньги. Поэтому я устроился на работу и стал оформителем витрин в очень большом магазине в Ливерпуле – это был магазин “Льюис”. Когда мне было 27 лет, в магазине, где я работал, я познакомился с двумя парнями, которым было около 20 лет. Тут надо сказать, что я плохо слышу. Я не слушал музыку с тех пор как мне исполнилось пятнадцать лет. Эти двое спросили: “Не хочу ли я сходить с ними в одно место?” Они сказали мне, что это отель в Ливерпуле где собираются музыканты и играют.

В Ливерпуле было время джаза а не бита. Мы отправились в отель “Эксчендж” на Лайм-стрит. Лайм-стрит была замечательным местом. Большинство девушек на Лайм-стрит были проститутками, и нельзя было пройти и пяти метров, чтобы тебя не спросили: “Не хочешь ли ты хорошо провести время?”».

Билл Харри (студент художественного колледжа, редактор газеты “Мерси Бит” с 1961 года): «На самом деле к этому времени на Лайм-стрит уже не было проституток. Возможно, так было на рубеже веков, как об этом поётся в песне “Мэгги Мэй”, но в тот период, о котором рассказывал Боб, это было уже не так. На Лайм-стрит располагался главный железнодорожный вокзал, несколько пабов, кинотеатры, такие как “Форум”, “Футурист”, “Пале-де-Люкс” и “Скала”, и она была главной улицей для респектабельных людей, семей с детьми, влюбленных пар, посещающих кинотеатры, и так далее».

Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «Итак, мы прошли по Лайм-стрит и зашли в отель “Эксчендж”, поднялись наверх на лифте и зашли в ужасно унылый номер. В нём были старомодные обои а на стене висела фотография Королевы. Там была небольшая сцена на которой столпилось несколько человек. Это была какая-то группа, но они не играли на гитарах. Они играли на саксофонах, кларнетах, фортепиано и барабанах. Я не мог слышать их музыку, но я наблюдал за атмосферой. Она была ужасной. Я только что вернулся из Парижа и успел повидать множество музыкальных клубов и джаз-тусовок. Я даже был в клубе экзистенциалистов Жан-Поля Сартра. Клубы, где царила особая атмосфера. Я сказал этим ребятам, что мы постараемся сделать что-нибудь получше этого.

В Ливерпуле, как и во всей Англии, основное развлечение было в пабах. В Англии были тысячи пабов и в них играли на пианино, кто-то пел или что-то делал. Клубы же были либо специализированными, либо питейными или игровыми. Молодежи там было нечем заняться.

В то время в Англии все очень хорошо знали к какому социальному классу они принадлежали – к высшему классу, среднему или низшему. У каждого класса также были разные диалекты и разные способы говорить в зависимости от того, откуда вы родом. Ливерпуль уникален тем, что у него есть свой собственный выговор. Ливерпуль, как правило, принадлежал к низшему классу, потому что это был такой большой город, а в нём очень много квадратных миль бедности и трущоб, и обычный парень из Ливерпуля был родом из трущоб. Ринго Старр был родом из трущоб. Всё дело в том, что вы говорили и как вас воспитывали зависело от того, как говорили ваши родители».

Билл Харри (студент художественного колледжа, редактор газеты “Мерси Бит” с 1961 года): «Ливерпуль был не единственным городом, у которого была “своя собственная речь”. Бирмингем, Манчестер, Ньюкасл – города, у которых были свои диалекты и местные выражения, уникальные для этих городов. Ливерпуль – это не только районы трущоб. В некоторых районах Ливерпуля было малоэтажное жилье, но там также были большие зелёные зоны, парки, такие как Сефтон-парк, Принсес-парк, районы для среднего класса, такие как Чайлдуолл, Вултон, Уэст-Дерби и так далее. Трущобам Ливерпуля всегда уделялось слишком много внимания со стороны средств массовой информации, потому что создатели фильмов и телепередач всегда находили их более колоритными».

Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «И когда “Битлз” стали знаменитыми, они использовали ливерпульский выговор как свою “фишку”. Они намеренно использовали его, когда выступали по радио или телевидению. Они подчёркивали ливерпульскую речь, потому что были ливерпульской группой. Леннон и Маккартни, на самом деле, не говорили с ливерпульским акцентом, поскольку были довольно хорошо образованы. Джон Леннон учился в той же художественной школе, что и я.

Но я забегаю немного вперед. Те двое парней начали расспрашивать меня о клубах и я сказал им, что мы могли бы организовать что-нибудь получше. Мы сняли помещение на Дьюк-стрит в центре Ливерпуля. Я,  как бывший студент художественного колледжа, решил, что разрисую эту комнату и сделаю фрески. Что-нибудь связанное с джазом. Поэтому я нарисовал фрески, более или менее изображающие нью-йоркскую джазовую сцену. В то время единственным развлечением в городе были пабы с музыкой и несколько элитных клубов. Мы придумали название для своего клуба, найдя его в детской книжке под названием “Барбара Лу-Кинкажу”. Мне показалось, что это довольно красивое название. Итак, мы назвали клуб “Кинкажу”. Он находился на Дьюк-стрит.

В течение трёх недель мы рекламировали клуб фразой: “Что такое  ‘Кинкажу’?”, и через некоторое время все в Ливерпуле заговорили о “Кинкажу”. За два дня до открытия мы поместили в газете объявление. Это была “Ливерпуль Эко”. Мы объявили, что “Кинкажу” – это новый джаз-клуб на Дьюк-стрит.

Помещение клуба было маленьким и вмещало всего 25-30 человек. Мы отправились по Ливерпулю в поисках музыкантов, которые могли бы согласиться у нас выступить, и нашли Ральфа Уитмора и его группу. Я спросил Ральфа Уитмора: “Не согласится ли он сыграть?”. И он согласился за определенную сумму. В день открытия, когда я подошёл к клубу, у главного входа на Дьюк-стрит стояла очередь. Там было около тысячи человек а в зале мы могли разместить только 30. Мы брали полкроны за вход, я стоял в дверях и собирал эти полкроны. Мы впустили 30 человек, затем 35, а затем 40. Зал был битком набит когда Ральф Уитмор и его группа начали играть джаз.

В клубе не было выпивки. В те дни у нас были только безалкогольные напитки и кофе. Но дальше по улице были пабы и, когда у нас был перерыв, группа покинула сцену и ушла в паб. Все они были любителями пива и выпивали по три, четыре или пять банок пива за 15 минут. Когда группа вернулась, они сняли с себя пиджаки, рубашки и начался сущий ад».

Билл Харри (студент художественного колледжа, редактор газеты “Мерси Бит” с 1961 года): «Я часто заходил в крошечный кафе-бар “Кинкажу” на Дьюк-стрит, где слушал “Маленькую прелесть” (Little Darlin) в исполнении группы “Даймондз”. Казалось, они исполняли этот номер постоянно. Часто я был единственным человеком в этом заведении и общался с владельцем Нилом Инглишем».

Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «В нескольких домах от этого клуба была церковь. Однажды вечером пришел викарий церкви и захотел узнать, что происходит. Мы сказали ему, что это просто джаз-клуб. Он сказал, что, по его мнению, это хорошая идея, так как это убережёт молодёжь от улицы.

Когда слух о клубе распространился по Ливерпулю, “Кинкажу” начал процветать. Однажды двое моих друзей, Джим Айрленд и Стэн Робертс, зашли ко мне в клуб. Они сказали, что открывают кофейню в центре Ливерпуля, на главной улице. Они решили её назвать “Кофе-бар ‘Майорка’” и хотели чтобы я нарисовал им фрески, что я и сделал. Это было впервые, когда в Ливерпуле открылся клуб где могло собираться много людей. Там подавали только кофе, безалкогольные напитки и закуски, но клуб стал пользоваться популярностью.

Потом, через некоторое время, ко мне подошёл человек. Его звали Алан Уильямс. Он сказал, что открывает кафе в четырех кварталах от клуба “Кинкажу” и клуб будет называться “Кофе-бар ‘Джакаранда’”. Клуб “Джакаранда” располагался на Слейтер-стрит и он стал известен как “Джак”».

Алан Уильямс: «Вернувшись в Англию, я обосновался в 8-м районе Ливерпуля – уголке, облюбованном местной богемой, а в прошлом – богатыми продавцами хлопка, судовладельцами и работорговцами. Помню, я собирался податься в Юго-Восточную Азию. Почему именно в Юго-Восточную Азию, я не знаю до сих пор. Наверное, она тогда меня чем-то привлекала. Но тут я услышал, что некий старичок-часовщик на Слейтер-стрит, что за углом от Болд-стрит, разорился и всё его недвижимое имущество сдаётся в аренду. Честно говоря, я не имел ни гроша в кармане, но, обобрав всех своих родственников и знакомых на фунт там, фунт здесь, я ухитрился собрать порядка ста фунтов. Имея на руках этот крохотный капиталец и друзей – мастеров-на-все-руки, я превратил бывшую мастерскую в кафе, которое назвал “Джакаранда” – или “Джак”, как его позже окрестили посетители».

Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «В “Джаке” было небольшое помещение для кофе и закусок, но ещё там было подвальное помещение и Алан Уильямс спросил меня: “Можно ли внизу что-нибудь сделать?”. Закон в Ливерпуле гласил, что если вы впускаете публику, то у вас должны быть мужской и женский туалеты. Это было необходимо, иначе вы не могли бы открыться как клуб. По соседству был паб с мужским и женским туалетами, поэтому мы открыли подвал и просто повесили на дверь табличку с надписью “туалеты”, которые, на самом деле, находились дальше по улице. “Джак” был открыт с одиннадцати часов вечера до трёх или четырёх утра, в зависимости от количества посетителей. В кафе-баре могло разместиться всего 20-25 человек».

Билл Харри (студент художественного колледжа, редактор газеты “Мерси Бит” с 1961 года): «Клуб “Кинкажу” находился в конце Дьюк-стрит, недалеко от Парадайз-стрит, а “Джакаранда” – на Слейтер-стрит, недалеко от Болд-стрит. Они находились в сотнях ярдов друг от друга. На самом деле – в “Джакаранде” были свои туалеты. Мужской туалет находился в задней части кухни, в крошечном дворике (я помню, как, выйдя на улицу, застал там ди-джея клуба “Пещера” Боба Вулера который пил виски из фляжки, потому что там продавались только кофе и безалкогольные напитки), а женский туалет находился этажом выше клуба».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «“Джакаранда” была маленькой кофейней на окраине Чайна-тауна, на Слейтер-стрит, с медными чайниками на окнах. Заведение было уставлено столиками из огнеупорной пластмассы и с опускающимися окнами и больше напомина­ло, по выражению самого Уильямса, зал ожидания на вок­зале, нежели бар».

Синтия: «“Джак”, как его ласково называли постоянные посетители, был знаменит своим фирменным блюдом – бутербродами с беконом».

Алан Уильямс: «Нашим фирменным блюдом были сэндвичи с ветчиной».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Кофе был дешевый, тосты с джемом стоили всего по пять пенсов».

Алан Уильямс: «На первом этаже, вдоль стенок, располагались скамейки и узкие столики за которыми посетители сидели и потягивали свой кофе, заедая его бутербродами с ветчиной или гренками».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Посетители сидели втис­нутыми за малюсенькие столики. Здесь можно было сидеть целый день за одной чашкой остывшего кофе и смотреть через запотевшее окно на проходящих мимо по улице китайцев, выходцев из Вест-Индии, шлюх, докеров и людей, приходящих и уходя­щих с биржи труда».

Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Его месторасположение и политика невмешательства городских властей создали очаровательный уголок где студенты, художники, бит-музыканты, западные индейцы, белые, черные, китайцы и просто прохожие с улицы собирались по вечерам».

Алан Уильямс: «Художники, музыканты, сутенёры, бродяги, обычные бездельники и прочий сброд восьмого района вскоре сделали его своей штаб-квартирой».

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Казалось, что мы жили в центре мира. Кофейный клуб “Джакаранда” был меккой общественной жизни. Это было место где собирались студенты и девушки работающие в различных офисах».

Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «“Джакаранда” стала социальной революцией и отлично подошла для всех кто работал в неурочное время. Например – для медсестёр и работников индустрии развлечений. Разные лиходеи обычно держались подальше, потому что там не было выпивки, а большинство посетителей вели там интеллектуальные беседы».

Алан Уильямс: «Ливерпуль переполняли безработные, и молодёжь, едва окончив школу, тут же шла получать пособие. В конце концов, это тоже было способом заработать на жизнь. Они с утра до вечера толпились в “Джаке”, явно не торопясь принять участие в гонке за место под солнцем.

Днём “Джак” являл собой довольно паршивое зрелище, почти убогое, напоминая несвежую и усталую комнату ожидания на железнодорожном вокзале. Это была атмосфера абсолютного вакуума. Посетители сидели часами, обмениваясь лишь приветственными кивками и, в лучшем случае, парой слов, тупо уставившись в окна выходящие на Слейтер-стрит. Время от времени кто-то замечал проходящего мимо приятеля, вскакивал и выбегал на улицу выпросить несколько пенсов на бутерброд и стакан колы.

В “Джаке” в те дни вечно толпились завсегдатаи, потягивая кофе и перекидываясь шуточками. Один из них, по имени Вилли – он специализировался на торговле коврами, – частенько возникал в дверях кухни, одетый в неизменное пальто из верблюжьей шерсти.

– Привет, Эл, – кивал он мне.

– Привет, Вилли. Как твои ковры? Ты ещё не эмигрировал?

– Брось, Эл, – ухмылялся он в ответ. – Ты же знаешь, что это всё блеф. Приманка для лохов.

Он затягивался сигаретой, роняя пепел поверх своего мохерового пиджака. Надо отдать ему должное, одевался он классно.

Вопрос об эмиграции был с моей стороны обычным подколом. Это парень вряд ли уехал бы из города до конца своей жизни. В этом я был уверен. В те дни, читая “Ливерпуль Эко”, в разделе “продам” можно было наткнуться на небольшое виллино объявление. Оно всегда звучало одинаково: “Срочно продаю бесценные азиатские и восточные ковры. Вынужденная распродажа. Эмигрирую через несколько дней. Очень низкие цены”. Ничего не подозревающий и мечтающий о халяве читатель, сломя голову, летел по адресу указанному в объявлении с карманами раздувавшимися от пачек “зелёненьких”. Эмигрирует? Через несколько дней? Бесценные? Вынужденная распродажа? Этому парню, вероятно, позарез нужны наличные!

Вилли ожидал “лоха” в снимаемой им комнатушке в восьмом районе Ливерпуля. Он божился что у него просто сердце разрывается от того, что он вынужден продавать эти прекрасные ковры. Он плёл небылицы о том, что заказанный им рейс перенесён на более ранний срок и ему ничего не остаётся как срочно распродавать всё, что у него есть, по самым бросовым ценам. “Ковры” представляли собой кучу старого хлама, но Вилли хорошо работал языком. Его брехня звучала достаточно убедительно чтобы заставить незадачливого покупателя раскошелиться. Дела у Вилли шли неплохо. Спасибо мохеровым пиджакам и пальто из верблюжьей шерсти. Да и словечко “эмиграция” неплохо срабатывало.

Другой угол “Джака” облюбовал Норман по прозвищу “Часовщик”. Это был древний старичок с длинным носом и серой в оспинах кожей. Он носил запачканный коричневый плащ и лоснящуюся от грязи фетровую шляпу. В уголке рта всегда торчал замусоленный коричневый окурок. Норман делал бизнес на покупке и перепродаже часов. Он по дешёвке скупал их по лавкам старьёвщиков и, выполнив необходимый ремонт, перепродавал их с небольшой наценкой. Но жуликом он не был. Многие известные личности покупали у него по бросовой цене настоящие “сокровища” часового искусства. И не спрашивайте меня, почему он так поступал. Возможно – у Нормана было просто доброе сердце и ему хотелось, чтобы люди имели у себя эти прелестные вещички. Среди клиентов Нормана были кинорежиссёр Тед Котчефф и всемирно известный драматург Алан Оуэн. Теду, например, как-то достались прекрасные, покрытые эмалью карманные часы по смехотворно низкой цене.

Только к вечеру, когда прибывал Вест-индский оркестр, кафе начинало оживать».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Ночью нижний этаж (бывший угольный погреб) превращался в особое заведение – клуб “Джакаранда”, предназначенный только для членов клуба. Его владелец Алан Уильямс, сын одного из старейших танцевальных промоутеров Ливерпуля, подружился с Томом Литтлвудом, менеджером кофе-бара “Ту Айз” в Лондоне, который объяснил как кофейня может зарегистрироваться как частный клуб со списком участников и, таким образом, работать далеко за полночь.

Несмотря на отсутствие лицензии на продажу алкоголя, в “Джаке” всегда было оживленно и Уильямс устраивал для публики необычные развлечения. Он подружился с уроженцем Тринидада Гарольдом Филлипсом, одним из тысяч выходцев из Вест-Индии, прибывших в Британию после войны. Филлипс был лидером группы “Королевский Карибский стил-бэнд”, Уильямс предоставил им постоянную площадку для выступлений и звук их восьми сорокагаллонных стальных бочек для масла разносился по окрестным улицам. Как и все добропорядочные калипсониане, Филлипс взял себе благородное прозвище, которое было выбрано в честь его марки сигарет: он стал лордом Вудбайном. Поскольку это был Ливерпуль, название вскоре сократили до Вуди».

Алан Уильямс: «Я нанял вест-индский оркестр ударных инструментов, что было в те дни экзотической новинкой. Всё это, вместе взятое, напоминало Калькуттскую Чёрную Яму, положенную на музыку. Но людям это нравилось».

Синтия: «Спустившись по узкой лестнице в по­луподвал, вы попадали в иной мир. Очутившись там в первый раз, я подумала, что попала в Дантов “Ад”. Затхлый воздух, запах пота и грохот инструментов – всё вместе это обрушивалось на вас ещё ког­да вы спускались по тесным ступеням вниз. Пульсирующий бит музыки проникая наверх, словно пытаясь вырваться из душившей атмосферы полуподвала. Музыку играл стил-бэнд. Не рок-н-ролл а чёрный стил-бэнд, игравший настоящий ритм-энд-блюз. Он был великолепен. Это был единственный в тех местах ансамбль такого рода».

Алан Уильямс: «Подвальчик “Джака” был переделан в миниатюрный танцзал, но как там умудрялись танцевать – оставалось для меня загадкой, потому что пол там был вымощен грубо отёсанным кирпичом. По нему и ходить-то было неудобно, не говоря уже о танцах. Кафе переполнялось каждый вечер. Парочки обнимались, танцевали и пили кока-колу. Хотя это и не разрешалось, многие тайком приносили крепкие спиртные напитки, которыми разбавляли свои лёгкие коктейли. Я поначалу об этом не догадывался, пока не обратил внимания на юношей и девушек, выходивших из кафе в невменяемом состоянии. Меня тогда же посетила мысль, что вряд ли они сумели бы так накачаться одной колой.

В “Джаке” царил дух всеобщего братства. Все друг друга здесь знали, близко и не очень, иногда только в лицо. Мы закрывались когда последние ночные пташки начинали поклёвывать носом над своим кофе или колой. Когда я опускал шторы – небо уже отливало перламутром».

Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Уильямс стал любимцем мальчишек после того как оборудовал свой подвал под маленький клуб. Бит-музыканты города проводили время до рассвета за маленькими столиками, пили кофе и принесенное с собой спиртное и слушали “крутую” музыку».

Из интервью Гэри Джеймса (classicbands.com) с основателем газеты “Мерси Бит” Биллом Харри:

Гэри Джеймс: На что был похож клуб “Джакаранда”?

Билл Харри: Это был небольшой кофейный бар потому что в то время в Ливерпуле существовала культура кофейных баров. Мы часто зависали там. В основном, это были я, Стюарт, Джон и Род Мюррей.

Алан Уильямс: «Я впервые познакомился с Джоном Ленноном и Стю когда они ещё не были группой “Битлз” а учились в художественной школе, которая находилась отсюда всего в каких-то трех минутах ходьбы».

Джон: «Все тусовались в этом ливерпульском клубе. Он назывался “Джакаранда”. Располагался он рядом с художественным колледжом и школой где учились Пол с Джорджем. В центре Ливерпуля. Поэтому мы познакомились там ещё до того как сформировали группу. Тогда нас было только трое: Пол, Джордж и я».

Синтия: «В жизни Джона и его друзей возник молодой, коренастый и бородатый друг Стюарта, Алан Уильямс».

Алан Уильямс: «Я видел в них обычную шайку бездельников. И был не одинок в своём мнении. Правда, они были не похожи на других, они были сильными личностями, в чём-то даже неотразимыми, и потом – в них таилось что-то притягательное, что именно – невозможно было объяснить словами. Бездельники, думал я. Шалопаи, выделяющиеся из толпы. Должно быть – во мне тоже таилось нечто, что притягивало в моё заведение неудачников и потрёпанных жизнью людей со всего Ливерпуля. Они для меня были просто частью толпы. Когда мы познакомились – они были обычными оболтусами, которые, как и многие другие завсегдатаи моего кафе, волочились за каждой юбкой и “стреляли” сигареты (как правило, ребята были на мели). В “Джакаранде” они бездельничали и пили кофе за счёт девчонок. Я называл их бездельники-кофейники. Я угощал их кофе (а кофе у меня был лучший в Ливерпуле), а они взамен рассказывали о своих любовных похождениях».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «“Джакаранду” украсили яркими фресками два студента художественного колледжа: Род Мюррей и Стюарт Сатклифф, которым платили бутылками джина, запеченными бобами на тостах и кофе; Алан и Берил быстро подружились с Сатклиффом.

Джон Леннон заходил в “Джакаранду” чтобы потратить там то, что оставалось от еженедельных карманных денег Мими. Пол, Джордж и некоторые их друзья тоже ходили туда, хотя и реже. В обеденное время и ближе к вечеру заведение было переполнено студентами колледжа и большая часть их разговоров касалась политики. По словам Пита Сигера (прим. – американский фолк-певец, композитор, поэт и общественный активист), это были “напуганные пятидесятые” (прим. – образное определение, которое историки и культурологи применяют к 1950-м годам, прежде всего в американской истории; оно отражает атмосферу тревоги, страха и неопределённости, которая царила в мире и в американском обществе на фоне холодной войны и политических репрессий эпохи маккартизма), первые годы холодной войны, время сугубо политическое. Слово “битник” было введено в обиход 2 апреля 1958 года обозревателем “Хроника Сан–Франциско” Хербом Каном и вскоре оно пересекло Атлантику, где пресса либерально и уничижительно применяла его к любому молодому антивоенному активисту, бездельнику, богеме, бородачу, поэту, писателю, читателю романов о битниках, а также к большинству членов “Кампании за ядерное разоружение”.

Хотя в это революционное время Джон Леннон был студентом колледжа, он не проявлял интереса к какой-либо радикальной деятельности, не участвовал ни в каках мирных акциях протеста».

19 сентября 1958 г.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Позже Альф (прим. – Альфред “Фредди” Леннон – отец Джона Леннона) сказал, что узнал о смерти Джулии через два месяца после этого: “В то время я был без работы, находился в Лондоне и жил в ночлежке на Кингс-Кросс”. Он получил известие после того, как связался со своим младшим братом Чарльзом, который прислал ему вырезку из газеты “Ливерпуль Эко”. Альф воспринял это тяжело. Хотя он не был склонен горевать или быть недовольным – он жил настоящим, каждый день начиная жить заново, – но это была болезненная новость. Он снова отправился в путь и каким-то образом умудрился сломать ногу. Именно в таком состоянии, пребывая в лондонском приюте Армии спасения, он получил ещё одно письмо от Чарльза, из которого узнал о своём праве на наследство Джулии.

В жизни Альфа мало что было ясным. То, что произошло дальше, зависит от того, какая из двух противоречивых версий верна, если предположить, что хотя бы одна из них верна. Обе версии изложены им самим. В одной из них он “притащился” со сломанной ногой в Ливерпуль, но добился только того, что адвокат с Дейл-стрит сообщил ему, что сёстры Джулии каким-то сомнительным образом выманили у него деньги. В другой версии адвокат сказал ему, что он может забрать 530 фунтов стерлингов (целое состояние), а он, игрок и неудачник, героически отказался от них, отказался от всего, и сказал, что они должны быть переданы в доверительное управление Джону.

Похоже, он не предпринимал никаких попыток связаться со своим сыном, Джоном Уинстоном Ленноном, брошенным мальчиком, который теперь был сломлен горем. Он “потерял” свою мать в пять лет, а теперь необратимо потерял её снова в 17, вскоре после того, как между ними установились близкие отношения. Это было самое страшное и непоправимое горе. Как он выразился со свойственной ему лаконичностью, у неё был он, но у него никогда не было её. На всю жизнь он остался с этой раной и стал более чем когда-либо озлобленным, более циничным, более резким, более бескомпромиссным, более раздражительным, более непостоянным. Кроме того, это была вторая смерть близкого человека за последние три года, после того как его дорогой дядя Джордж, который был для него как отец, ушёл из жизни в возрасте пятидесяти двух лет. Жизнь продолжала подкидывать Джону Леннону плохие карты. Как он вспоминал в 1980 году: “[Это] было действительно трудное время для меня, и оно, безусловно, сделало меня очень, очень озлобленным. Лежащий в основе негативный настрой, который я испытывал в юности, был действительно глубоким. Быть подростком, рок-н-ролл, бакенбарды, художественная школа и смерть матери как раз в тот момент, когда я восстановил с ней отношения, – это было очень травмирующе для меня”».

Джулия Бэрд (дочь Джулии, сводная сестра Джона Леннона): «[Предположительно в июле 1946 г.] Моему отцу удалось найти эту квартиру в Гэйтакре, вероятно, на Гэйтакр-Броу, которая всегда сдавалась в аренду, и когда мама умерла, отец работал менеджером в отеле “Гэйтакр-Холл”. Начались разговоры о том, чтобы перевезти нас в квартиру в Гэйтакре, кажется, на Гэйтакр-Броу, и Джон был бы с нами. Там было огромное пространство, поэтому мы могли туда переехать и жить там все вместе».

16 сентября 1958 г.

Итоги обучения в 57/58 учебном году по дисциплине живопись и графика: Стюарт Сатклифф – зачет; Синтия Пауэлл – зачет; Джон Леннон – незачет.

Синтия: «Второй год обучения я начала всё с тем же академическим рвением, однако мой внешний облик к тому времени всё же несколько изменился: я стала выглядеть не столь строгой, после того как, набравшись смелости, отказалась от услуг маминой подруги-парикмахера и начала отращивать волосы. Твидовые юбки прошлого года я заменила на бывшие тогда в моде чёрные вельветовые брюки и старалась не носить очки, когда это только представлялось возможным. Последнее создавало немало проблем, так как без них я практически ничего не видела: я могла выйти не на той автобусной остановке, неправильно прочитать какую-нибудь надпись или объявление в колледже, но я не сдавалась, так как просто ненавидела свои очки. Я надевала их только на занятиях, поскольку иначе не увидела бы не только то, что написано на доске, но и то, что сама рисовала на листе бумаги.

На первых двух курсах мы изучали многочисленные и такие разные искусствоведческие предметы, как гончарное дело, литьё из серебра, архитектуру, шрифты и массу других. Предполагалось, что к концу второго курса мы будем твёрдо знать, по какому пред­мету будем специализироваться для получения диплома. Но сначала надо было выбрать предмет специализации для промежуточного экза­мена. Я выбрала шрифты.

Моя эмоциональная жизнь в то время была сфокусирована на одном местном парне. Это было моё первое серьёзное увлечение, и я полагала, что это как раз то, что мне нужно. Он даже откладывал каждую неделю сбережения на нашу будущую совместную жизнь. В общем, перспективы представлялись мне довольно чётко, и я очень этому радовалась. Я и не подозревала, ЧТО меня ждёт “за углом”. Шрифты у нас были, по-моему, раза два в неделю. Всего нас было человек двенадцать, и все мы выбрали этот предмет добровольно. Но среди нас был один студент, который как-то не очень вписывал­ся в наш аккуратный маленький круг. Его звали Джон Винстон Леннон.

А не вписывался он потому, что никто не хотел его. Его особые таланты не прошли незамеченными, но к искусству они не имели никакого отношения. Он выделялся талантом вызывать у одно­курсников дикий, неудержимый смех своими злыми, непочтительными остротами. Его умение прервать лекцию было поразительным. Это трудно описать, это надо было видеть. А вид Джона, его внешность были ещё хуже, чем его юмор. Я думаю, он был последней надеждой тедди-боев – агрессивный донельзя и нонконформист на все сто процентов. Моё первое воспоминание о Джоне – как он небрежной походкой вхо­дит в класс и чувство страха, которое я при этом испытываю!»

Тельма Пиклз (подруга Джона): «Синтия была такой тихоней, полная противоположность нам. Она жила на другой стороне реки, в респектабельном районе. Ходила в элегантных костюмах, была очень хорошенькая, но рядом с Джоном её невозможно было представить».

Синтия: «Я сразу почувствовала, что с этим типом у меня нет ниче­го общего и, наверно, никогда не будет. Он пугал меня, страшно пу­гал».

Джон: «С Синтией я познакомился в художественном колледже».

Синтия: «Однажды утром, когда мы уже расселись по своим местам перед началом занятий по каллиграфии, в самый последний момент в класс прошмыгнул Джон. Не вынимая рук из карманов большого мешковатого пальто, он окинул присутствующих скучающим и откровенно дерзким взглядом. Потом уселся за пустую парту позади меня, тут же отвесив мне шлепок ладонью по спине, и, скорчив смешную рожицу, сказал: “Привет, я Джон”. “Синтия”, – улыбнувшись, прошептала я в ответ. Преподаватель, уже начавший урок, строго посмотрел на меня.

До этого я видела Джона в училище несколько раз, но ни разу с ним не разговаривала, поскольку компании наши не пересекались. Меня удивило, что он записался на курс каллиграфии, так как он не производил впечатления человека, готового уделять время столь кропотливому и серьёзному делу. У него с собой ничего не было, поэтому, когда мы начали выполнять самостоятельную работу, он вновь шлёпнул меня по спине и попросил карандаш и ластик. С тех пор он всё время садился сзади меня и просил одолжить ему то одно, то другое. Не то чтобы ему это было так необходимо: он практически ничего не делал на занятиях, только и знал, что валять дурака да смешить остальных.

Впоследствии выяснилось, что Джон посещал курс каллиграфии не по собственной воле: большинство преподавателей просто отказались заниматься с ним. Он всем своим видом давал нам понять, что происходящее в аудитории ему глубоко безразлично. Когда он не шутил или не издевался над кем-нибудь в классе, мог выдать довольно злой комментарий по поводу сказанного учителем или вызвать дружный смех нарисованной им смелой, точной и даже несколько грубоватой карикатурой на того же учителя или своих товарищей по классу. Очень забавными выглядели и другие его рисунки, на которых были изображены разные человечки со смешными, искаженными в причудливых гримасах лицами и уродливыми фигурами.

Помню, когда я в первый раз увидела Джона, я подумала: “Фу! Это уж точно не для меня”: его пижонский вид – эта нелепая прическа в стиле “утиный хвост”, узкие брюки-дудочки и старое потертое пальто – был слишком далёк от привычного мне образа чистого и опрятного молодого человека. Его едкие замечания и чёрный злой юмор пугали меня, и, как потом выяснилось, не напрасно: совсем скоро он стал подтрунивать надо мной, обращаясь ко мне “мисс Важность”, “мисс Пауэлл” или посмеиваясь над моим чересчур правильным произношением и изысканной одеждой. Когда он позволил себе это в первый раз, я покраснела и выбежала из класса, желая ему провалиться сквозь землю.

Один наш общий знакомый как-то сказал мне, что в конце прошедшего семестра мать Джона погибла в автомобильной аварии. Я безумно тосковала по отцу, поэтому прониклась искренним сочувствием к Джону. Ни он сам, ни кто-либо из его окружения никогда не говорили об этом, однако понимание того, что за его вызывающим внешним видом и поведением скрывается глубокая скорбь, заставило меня отнестись к нему с большим вниманием».

Студенты художественного колледжа (Джон Леннон ­– второй ряд крайний слева).

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Всем казалось, что поведение Джона постепенно ухудшается. Он был безусловно одарённым, но проблемным молодым человеком, сочетающим в себе то, что определяло его характер: артистичный и саркастичный, образованный и жестокий, брутальный и нежный, непристойный и забавный, презирающий всякое притворство. Его одержимость уродствами, расами и религией, казалось, возросла на несколько ступеней, и абсолютно всё делалось ради смеха, чтобы рассмешить окружающих, аудиторией, в которой он всегда нуждался. Джефф Мохаммед (прим. – сокурсник Джона в художественном колледже) рассказал об этом однажды, когда запрыгнул в проезжающий автобус, в то время как Джон показывал на что-то в витрине магазина. Джон Хейг (прим. – сокурсник Джона в художественном колледже) был свидетелем этого и говорит: “Он был в ярости из-за того, что его оставили одного”.

Джон никому из своих друзей по колледжу не сказал о смерти Джулии, и новость распространялась спорадически, одни узнавали об этом сразу, другие – спустя целую вечность. Тони Кэррикер (прим. – сокурсник Джона в художественном колледже) узнал об этом только тогда, когда Джон был на мели (его обычное положение) и попросил у него денег (его обычное решение). Тони ему ответил: “Ты мог бы занять немного денег у своей матери”. Ответ и его лаконичность потрясли его до глубины души. “Он просто сказал: ‘Моя мать умерла’”. Я воскликнул: ‘Господи! Когда это случилось?’ Оказалось, что она умерла уже несколько месяцев назад. Джон сказал: ‘Что я могу говорить окружающим: О, кстати, моя мать умерла?’ Это объяснило мне, почему он стал намного более жёстким, чем был раньше”».

Патриция Джордан (сокурсница Джона в художественном колледже): «Когда мы вернулись к обучению в осеннем семестре, на Джоне был элегантный чёрный вельветовый пиджак, и я отметила, как хорошо он смотрится. “Я надел его из-за своей матери, этой дурёхи, которая оказалась между трамваем и машиной и была сбита”, – резко сказал он. Я не знала, был ли это его обычный сарказм, или это было правдой – никто больше не упоминал о её смерти. Поэтому я сказала: “Какая жалость, это ужасно” и прочие сочувственные слова, недоумевая, что он имел в виду. Больше это никогда не обсуждалось».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Главным местом встреч студентов был “Йе Крэк” – небольшой паб на Райс-стрит с необычным укромным уголком под названием “Военное министерство”, где сидели и выпивали мужчины постарше. Студент художественного колледжа Род Мюррей часто проводил время в “Крэке” с Джоном. “Если Джон не придирался к тебе за что-то, то он был очень приятной компанией. В пабе он был неиссякаемым источником веселья – в основном за чужой счёт, что было замечательно только до тех пор, пока это был кто-то другой”».

Стюарт Сатклифф и Род Мюррей.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Именно в “Крэке” у Джона завязалась крепкая дружба со Стюартом Сатклиффом. Стюарт, который был на четыре месяца старше Джона, поступил в художественный колледж годом ранее и во всех отношениях отличался от других учащихся. У него был выдающийся талант, и он был полностью сосредоточен на обучении и развитии как художник. Если Джон был дерзким, то Стюарт – кротким; если Джон казался жёстким, то Стюарт был деликатным до болезненности. Если Джон редко надевал очки, то Стюарт не снимал их. Казалось, у них вообще не было ничего общего, но на протяжении 1958-59 учебного года между ними постепенно сложились крепкие дружеские отношения. Билл Харри (прим. – студент художественного колледжа), который их познакомил, говорит: “Стюарт был во многом интровертом, а Джон – экстравертом, но они стали очень, очень близки – у каждого из них было что-то, что другой находил весьма ценным”. Пэт Джордан (прим. – сокурсница Джона в художественном колледже) утверждает, что Джон был более близок с Джеффом Мохаммедом, чем со Стюартом, но их жизненные пути развивались по сходным линиям. Джон был впечатлен талантом и целеустремленностью Стюарта; кроме того, Стюарт довольно рано “вышел из пелёнок”: в 1956 году, в 16 лет, он ушёл из дома и вместе со своим лучшим другом Родом Мюрреем они сняли квартиру рядом с колледжем на первом этаже дома 9 по Перси-стрит, в одном квартале от Хоуп-стрит.

Род стал свидетелем того, как крепла дружба Стюарта и Джона: “Несмотря на то, что Стюарт был физически более хрупким, я думаю, Джон уважал его как наставника в искусстве, а также в общих знаниях. И он восхищался талантом Стюарта как художника. Стюарта невозможно было не любить – я не помню, чтобы Стюарт говорил о ком-то гадости или проявлял злобу, он был действительно хорошим парнем. Джон мог быть очень грубым и подловатым, но не Стюарт”».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «[В художественном колледже] Джон вскоре нашёл родственную душу – красивую шестнадцатилетнюю девушку Хелен Андерсон (прим. – сокурсница Джона в художественном колледже). Про Хелен уже появлялись сообщения в центральной прессе, как о художнице, получившей заказ от Лонни Донегана, самого короля скиффла, написать его портрет. Кроме того, он пригласил её погостить у него и его семьи во время позирования. Джон про это читал, и в первые же дни учебы он задался целью найти её и услышать всю историю из первых рук».

Хелен Андерсон: «Он объяснил мне, что Лонни был для него настоящим кумиром. Он хотел услышать всё в деталях. И мне приходилось рассказывать ему всё снова и снова».

Из интервью Джуд Саутерленд Кесслер с Хелен Андерсон:

Джуд Саутерленд Кесслер: Когда Джон Леннон был студентом Ливерпульского художественного колледжа, его всегда привлекали выдающиеся личности. Какие из твоих достоинств, Хелен, изначально привлекли к тебе Джона?

Хелен Андерсон: В моё первое утро в Ливерпульском колледже искусств (сентябрь 1958 года), когда я с важным видом шла по “Голубому коридору”, меня остановил довольно забавный мальчик. “Ты та птичка, которая нарисовала Лонни Донегана?!” – гаркнул он. Я ответила: “Да, а что?” Он сказал: “Потому что, если это так, я хочу быть твоим другом на всю жизнь!” Этим дерзким парнем был Джон Леннон.

Незадолго до поступления в художественный колледж меня попросили написать маслом портрет Донегана в полный рост – он был известной британской поп–звездой 1950-1960-х годов. Я была ещё очень молода и польщена, получив заказ на портрет, за который мне должны были заплатить 50 гиней. Сначала Лонни играл на банджо в джаз–бэнде Криса Барбера, но потом основал собственную скиффл-группу, которая сразу же завоевала успех в Британии благодаря его интерпретациям блюзовых американских песен, ковбойских мелодий и фолк-музыки. Его стиль был завораживающим, а элементарные скиффл-инструменты, которые использовала группа Донегана (стиральная доска, ти-чест, банджо), делали его звучание ещё более уникальным. Стиль Лонни был пронизан юмором, и он стал модным в Англии. Джон Леннон был от него без ума! На самом деле, Джон думал, что, “подружившись со мной”, он сможет получить тонны секретной информации о Донегане, своём кумире.

Работая над портретом рокера, я провела в доме Донегана три недели с его женой Морин, его малышкой Фионой и им самим. Для меня, шестнадцатилетней, было большой честью, что меня выбрали нарисовать портрет Лонни. Тем не менее, у меня не было возможности познакомить его с Джоном Ленноном! Но с того первого дня в Ливерпульском художественном колледже мы с Джоном стали очень близкими друзьями, “партнерами по веселью”, так сказать.

Джуд Саутерленд Кесслер: Ты была частью “ближайшего окружения” Джона, с которым он проводил время. Расскажи об этой уникальной компании и роли Джона в ней.

Хелен Андерсон: Я сразу же отметила чрезвычайно острое чувство юмора и сообразительность Джона – его дар ловко манипулировать английским языком и создавать острые двусмысленности в своих стихах и изречениях. Он использовал язык самым оригинальным и комичным образом. Джон был очень умным, но скрывал это за своими “бакенбардами”, опасаясь быть осмеянным и неправильно понятым. Однако именно его ум и чувство юмора привлекали к нему людей.

Вскоре после нашего знакомства Джон собрал вокруг себя группу друзей и поклонников (включая Джеффа Мохаммеда и его подругу Энн Мэйсон, Дэйва Дэвиса, Тони Каррикера и меня), которые были хорошими художниками, довольно умными, и ценили графику Джона.

13 сентября 1958 г.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Тельма Пиклз (прим. – подруга Джона) была в “Мендипсе”, когда Джон, Пол и Джордж на кухне играли на гитарах. Мими не было дома, и до того, как она должна была вернуться, Тельма с Полом и Джорджем ушли до её прихода. Джон знал, что Мими не хотела видеть их в доме и устроила бы из-за этого настоящий скандал, а ему эта головная боль была не нужна. Какое-то время Джон и Тэл регулярно пользовались тем, что Мими куда-то уходила (кажется, раз в неделю она ходила играть в бридж). План, тщательно разработанный Джоном, состоял в том, чтобы Тэл (которая жила в Нотти-Эш) садилась на автобус до Вултона; они с Джоном встречались и сидели в укрытии на краю поля для гольфа на другой стороне Менлав-авеню, а когда Мими уходила, они шли в дом. “Я видела Мими только издалека, в темноте”, – рассказывает Тельма».

10 сентября 1958 г.

Бэрри Майлз (автор книги “Календарь ‘Битлз’”): «Синтия Пауэлл родилась 10 сентября 1939 года в Блэкпуле, Ланкашир».

Синтия: «Вы, наверное, помните, как начиналась реприза одного знамени­того комика: “В тот день, когда началась война, моя дама сказала мне…”. Так вот, в тот день, когда началась война, моя мать ожидала третьего и определённо последнего ребёнка – меня! Но ожида­емое прибавление семейства не очень радовало мою маму, которая думала, что уже давно видела последние в своей жизни пелёнки. К тому же, это совпало с объявленными правительством Его Величества срочными эвакуационными мерами, и потому ей было совсем не до сме­ха.

Для моих двух братьев, Тони и Чарльза, эвакуация означала транспортировку со всеми их пожитками из густо населённой части Ливерпуля в отдалённее районы Северного Уэльса. Для них эти мес­та были всё равно, что степи Монголии. Но в приютивших их семьях они устроились лучше, чем мама, которую, как и сотни других беремен­ных мамаш, отвезли в Блэкпул, Ланкашир.

Представьте всю эту картину: осень 1939 года, серые дни во всех смыслах, место действия – Блэкпул у моря. Десятки печально знаменитой теперь породы приморских квартирных хозяек сидят у своих окон за разноцветным занавесками и хорошо политыми аспидистрами, и с нетерпением ждут новых квартирантов. С таким же не­терпением хозяева отелей занимаются подготовкой номеров для своих не менее нетерпеливых гостей. Наконец, из вагонов высыпают беременные мамаши всех мастей, форм и вероисповеданий и начинают вторже­ние.

Эти женщины, разлученные со своими семьями в период национа­льного и личного кризиса, находились в состоянии сильного стресса. Моя мама стояла у входа в отведённой для них “Холидэй-отель” (“Отель отпускников”) в окружении своих измученных, плачущих, потерянных подруг по несчастью. Местный правительственный чиновник провёл их во временное жилище и представил даме, от которой зави­села теперь их судьба – хозяйке гостиницы. Выяснилось, что она 6ыла только рада представившейся возможности лишить правительство его денег за предоставление жилья, но сочла слишком обременительным обеспечить новых постояльцев кроватями!

Счастливое событие, которого ждала моя мама, должно было про­изойти через три дня, но условия были ужасными. Шла только первая неделя войны, а рацион продуктов питания уже урезали до минимума. Из-за этого, а также по причине отсутствия тёплого, доброжелатель­ного отношения, да ещё после хозяйкиного ультиматума (“одна пос­тель на двоих!”) действительно началась настоящая война. Обалдевшие женщины начали проявлять свой ливерпульский темперамент. Зная свои права, гостьи-чужестранки заявили, что не желают тут оставаться и отправляются на поиски жилья, более подходящего их положению. Разношёрстная команда вновь пустилась в путешествие “в незнаемое”, на этот раз уже без официального предводителя.

Оказавшиеся в незнакомой части страны, эти измотанные, но не­сгибаемые матери вели свои поиски в мире, который, казалось, обезумел. Всё население Блэкпула состояло из военных, домохозяек, беременных женщин и вопящих младенцев. Найти комнату “с видом” было не просто, но Бог услышал их молитвы. У входа в один довольно кра­сивый отель усталых путников приветливо встретил молодой человек и провёл в вестибюль, а оттуда – в столовую, где столы ужe ло­мились от яств. Молодой человек объяснил, что ожидавшаяся партия дам так и не прибыла, поэтому ковёр радушной встречи был рассте­лен для моей матери и её группы – впервые после их отъезда из родных мест. Их накормили, напоили и уложили спать.

На другой день, после беспокойного сна в незнакомой постели, у мамы начались первые родовыe схватки, и её тут же перевели в “Дом временных родов” – ещё одно заведение, пользовавшееся дурной славой! Её устроили в комнате, имевшей мизерные размеры и такие же мизерные удобства: кровать, судно и латунное изголовье, за ко­торое можно было держаться. И всё. После этого её оставили одну на весь день и всю ночь. Наутро в “камеру” вошла акушерка, сообразившая, что пора что-нибудь сделать для мамы и помочь ей произ­вести меня на свет. Это была добрая женщина. Она сразу поняла, что нужны решительные меры, иначе мы с мамой просто не выдержим. В довершение всех бед, она была без всяких инструментов, которые обыч­но нужны при трудных родах. Условия были ужасные.

В это серое, мрачное воскресенье, 10 сентября I939 года, поездом из Ливерпуля приехал мои отец, ничего не знавший о мучениях мамы. Он только раз взглянул на неё и расплакался. Акушерка быст­ренько выпроводила его гулять под дождем, пообещав, что не прой­дёт и часа, как родится ребёнок. Она сдержала своё обещание. Запе­рев на замок дверь в грязную, мрачную комнату, она заставила маму дать клятву хранить в тайне всё, что сейчас произойдёт, и буквально вытащила меня на свет божий за волосы, уши, нос – всё, за что только могла уцепиться. Эта акушерка пошла против всех правил, изложенных в медицинских учебниках, но сейчас я благодар­на ей за это. Она сохранила мне жизнь, а маме – здравый рассудок.

Затем последовал наш поспешный Исход. Как только мама доста­точно окрепла, она решительно отказалась остаться в Блэкпуле, упа­ковала чемоданы и уехала, невзирая на советы врачей. Оказалось, что уезжать из Ливерпуля и не надо было. За время нашего отсутствия там не было ни бомбардировок, ни катастроф, ничего необычного. Зато после перенесённых испытаний она чувствовала себя мудрее и бла­годарила Господа за то, что я появилась на свет целой и невреди­мой».

Ливерпуль, укрепления из мешков с песком, 1939 г.

Ливерпуль, Дьюк-стрит, 1939 г.

Синтия с братом и отцом, 1945 г.

Синтия: «В школе экзамен “11 плюс” я провалила, и меня отправили учиться даль­ше в местную общеобразовательную школу. Я считала это провалом, потому как все мои близкие подруги успешно преодолели этот барьер. Всю свою любовь я отдавала рисованию и живописи, и несколько раз газета “Ливерпуль Эко” печатала мои работы на своей детской страни­це. Ох, как это радовало, как возбуждало! Богатство и слава… Местная девушка проявляет яркий талант… Моё богатство составило целый фунт стерлингов – по тем временам немалые деньги, тем более для маленькой девочки. Но меня возбуждали не деньги, а осознание того, что у меня хоть на что-то есть заметный талант. Вскоре мне предложили попробовать держать экзамен в Ливерпульскую начальную школу искусств. Я не верила своему счастью. Наконец-то мне дали возможность доказать свои способности по предмету, который я обо­жала и который понимала. Экзамен я выдержала и впервые уже могла представить себе открывающееся передо мной будущее. Я просто мле­ла от восторга при мысли о том, что каждый день буду ездить на поезде в Ливерпуль, вместе с бизнесменами и солидными дамами. Я вдруг почувствовала себя светской дамой, хотя ходила ещё в носоч­ках и носила школьную форму. Дополнительным вознаграждением за сдачу экзамена был тот факт, что в 18 лет я смогу поступить в нас­тоящий Художественный колледж. Ливерпуль – это город с характером, в котором живут интересные люди, тоже с характером, и теперь я стану частью всего этого!

Начальная школа искусств оправдала все мои ожидания. Учи­теля были прекрасные, их энтузиазм безграничен, поэтому и дети учились охотно, в духе здорового соперничества, а главное – они были счастливы. Качество ученических работ в те годы было прос­то поразительным. Я получила прекрасную подготовку, которая, я бы­ла уверена, поможет мне поступить потом в колледж. Но случилась беда. Когда мне было 17 лет, умер от рака мой любимый отец (прим. – скорее всего ещё 16, так как, по её словам, он умер в июне 1956 года). Послед­ние полгода он тяжело болел, и за три месяца до его кончины ма­ме сказали всю горькую правду. Я усердно готовилась к экзаменам на аттестат зрелости, а в это время в муках умирал мой отец. Он таял у нас на глазах. Несмотря на вводимые наркотики, он понимал, что страшный конец не за горами и напоследок внушал мне, что после школы я должна найти какую-нибудь работу, чтобы зарабаты­вать деньги. Он понимал, что каждый лишний пенс нам пригодится.

Конечно, я знала, что отец тяжело болен, но никак не думала, что он умрёт. Мои мечты о поступлении в колледж, которые я так долго и любовно вынашивала, вдруг оказались под угрозой. В то вре­мя я не могла и не хотела понять, почему жизнь бывает так жесто­ка. Дети бывают очень эгоистичными, когда чего-то не понимают, и я не была исключением.

Кончина отца [Чарльза Эдвина Пауэлла] в июне 1956 года была тяжким ударом для всей нашей семьи, но мы держались стойко, как и положено при таких трагических обстоятельствах. Я продолжала заниматься, приобрела постоянного дружка-ухажёра и, в конце концов, сдала экзамены на аттестат – сначала обычный, затем с отличием».

Ливерпуль, Черч-стрит, 1956 г.

Синтия: «На первом курсе я встречалась с мальчиком, с которым познакомилась ещё в школе. Барри был сыном мойщика окон, но при этом выглядел довольно презентабельно и даже экзотично, настоящий латинский красавчик, эдакий Ромео из Хойлейка. Мне, конечно же, льстило, что все местные девушки просто обзавидовались, когда он впервые пригласил меня на свидание. Он часто видел меня, когда я в новом белом бобриковом пальто гуляла возле реки со своей собакой Чамми. Однажды он предложил проводить меня и, прощаясь, позвал в кино. Мне было семнадцать, а ему двадцать два. Я не могла сказать “нет”.

К моменту моего поступления в колледж мы были вместе уже год и стали думать о помолвке. Барри работал в маленькой фирме своего отца и понемногу переводил деньги в одну строительную компанию, благодаря чему в будущем мы рассчитывали получить собственное жилье. Однажды у нас дома, когда мама куда-то уехала, он убедил меня заняться с ним любовью на диване в родительской комнате. Наверное, целый час или дольше он уговаривал меня, уверял, что мы обязательно поженимся, что он меня так любит, и, в конце концов, я согласилась. Это произошло очень быстро, как вспышка. Никакого удовольствия я не испытала. Мы с Барри продолжали встречаться, но я делала всё, чтобы мы случайно не оказались снова дома одни. И однажды он сказал мне, что влюбился в рыжеволосую девчонку, мою соседку. Для меня это было настоящим предательством, я очень переживала и клялась себе, что никогда не прощу его. Но… через несколько месяцев, когда он вновь появился на моем горизонте и попросил вернуться к нему, сказал, что ошибся и что любит по-настоящему только меня, я смягчилась и уступила».

Ливерпуль, 1957 г.

Синтия: «В середине второго семестра моего первого года обучения в колледже ко мне, наконец, присоединилась Фил. Она получила стипендию и, в конце концов, сумела убедить отца позволить ей учиться на дневном отделении. Мы обе были вне себя от радости и почти все перерывы между занятиями проводили вдвоём».

Ливерпуль, Александер-Поуп-стрит, 1958 г.

Синтия: «К концу [учебного] года мы должны были выбрать предметы, по которым хотели бы специализироваться. Я остановилась на графическом дизайне и каллиграфии, занятия по которой проводились два раза в неделю. Фил выбрала живопись и также каллиграфию; мы очень радовались, что один курс можем посещать вместе».

Ливерпуль, Хаунтер-стрит, 1958 г.

Ливерпуль, Райс-стрит, 1958 г.

8 сентября 1958 г.

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «В течение ещё какого-то времени Джон продолжал тайно встречаться с Барбарой, но к началу второго курса в художественном колледже между ними всё было кончено».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Среди тех, кому не нравился Джон Леннон, – а их набралось немало, – были родители его подружки Барбары. Всё время, пока они встречались, мир Джона ограничивался мальчишеской бандой, в которой девчонки должны были быть красивыми, восхищающимися, доступными – ну, насколько осмеливалась любая в ту эпоху, когда ещё не было противозачаточных таблеток, – и согласными на вторые роли. Он и до художественного колледжа не был благородным паладином и амуры крутил довольно часто (одно из немалых преимуществ вокалиста музыкальной группы). Джон рассказывал, что потерял девственность раньше всех друзей, ещё в школе, но, если учесть его талант к приукрашиванию, возможно, не все подробности ночного рандеву на древнем разбитом надгробии заслуживают доверия.

Что касается Барбары, окончательно их дороги разошлись, – без сомнения, к восторгу её родителей. Он плохо с ней обращался и был не прочь приударить за другими девушками – с явно неплатоническими намерениями, – хотя был бы вне себя от ревности, вздумай Барбара пойти гулять с другим. В конце концов их отношения прекратились сами собой; так часто бывает, когда кто-то из пары уходит в колледж».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Мать Барбары сильно разволновалась, когда поняла, что её дочь влюблена не на шутку. Она отправилась на переговоры к Мими, прихватив с собою мужа».

Барбара Бейкер: «У моей мамы и Мими состоялся разговор, в присутствии моего отца. Они, в некотором роде, заставили нас прекратить отношения. Заставили нас расстаться».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Барбара почти никогда не говорила о тех днях, что они провели вместе, хотя, спустя много лет, ей часто это предлагали.

Джон никогда не забудет её и тот период своей жизни, когда перед ним, буквально на глазах, открывался весь мир и море возможностей. Двадцать лет спустя он вспоминал о ней в интервью на американском радио – когда говорил, сперва язвительно и колко, о нескольких годах своей обычной жизни, которой наслаждался, прежде чем его пленила слава. “Барбара, где ты? Растолстела? Обабилась? Пятнадцать детей? Наверное, годы ада со мной подготовили тебя к чему угодно”.

Но чем больше он вспоминал о ней, тем больше проявлялись сожаление и ностальгия. “Вот это-то в прошлом и печально – оно прошло, – вздохнул он и тут же оборвал мечтательность шутливой строчкой из песни детства: ‘Знать бы, кто целует её сейчас!’”».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «В тот день, когда в колледже происходила запись на второй курс, Джон познакомился с Тельмой Пиклз. Тельма была застенчивой и чувствительной девушкой с тёмными задумчивыми глазами, которой нечасто доводилось улыбаться. Едва увидев Джона, она сразу почувствовала, что её неодолимо тянет к нему. Не успели их представить друг другу, как в класс, где они находились, влетела ещё одна студентка: “Привет, Джон! Я слышала, твоя мать попала под машину. Это был полицейский, да?”. Оторопевшая от подобной бестактности Тельма была восхищена спокойствием, с которым Джон просто ответил: “Вроде да”».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Осенью 1958 года девушкой Джона стала Тельма Пиклз, новая и интересная студентка художественного колледжа, которой только исполнилось 17 лет. Сначала она подумала, что он “грубиян”, но изменила своё мнение, когда стала свидетельницей его реакции на вопрос девушки, правда ли то, что она слышала о его матери».

Тельма Пиклз: «Она сказала: “Привет, Джон, я слышала, что твоя мать погибла”. Он не дрогнул. Он просто сказал: “Да”. Она продолжила: “Это был полицейский, который сбил её, не так ли?” И снова он никак не отреагировал, просто сказал: “Да, это так”. Я была поражена его отстраненностью и впечатлена тем, что он был достаточно стоек, чтобы не сломаться и не проявить никаких эмоций. Конечно, всё это было его прикрытием».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Вскоре после этого Джон и Тельма сидели и разговаривали у памятника королеве Виктории, и каждый из них рассказал, что их бросили отцы. “Отца всё достало и он бросил меня когда я был маленьким”, – сказал Джон об Альфе, что было далеко от истины, но, несомненно, так он это воспринимал. Отец Тельмы ушёл из дома когда ей было десять лет; она остро переживала то, что у неё был только один родитель и расстраивалась когда кто-нибудь упоминал об этом. “Я не могла проявлять такую беспристрастность, с которой держался Джон, – говорит она. – Я думал, что это большое достижение – уметь так себя вести”.

Внезапно Джон и Тэл, как он её называл, “начали встречаться”. Их объединяла родственность душ, и, к тому же, они нравились друг другу. Тельма была первой женщиной с которой Джон позволил себе сблизиться после ужасной смерти Джулии. Она увидела его другую сторону. “Когда мы обсудили это между собой, я поняла, что он явно был более чувствительным, чем казался. Он рассказал о том, как был потрясён потерей матери, и сказал, что это была большая потеря (хотя не думаю, что он использовал слово “потеря”). В такие моменты он говорил гораздо мягче и более излагательно, чем обычно, и, хотя он никогда не проявлял крайних эмоций, его боль была очевидна”».

7 сентября 1958 г.

Джулия Бэрд (дочь Джулии, сводная сестра Джона Леннона): «Около месяца [после смерти Джулии] мы жили в Эдинбурге. Мы вернулись в Ливерпуль в первую неделю сентября. Моя мама умерла 15 июля, и нас отправили 16 июля [в Эдинбург], так что мы отсутствовали около восьми недель, и даже когда мы вернулись, нам сразу ничего не сказали [о её смерти]».

Джулия и Джеки Дайкинс в саду Вутон-Вудс, где они жили после смерти их матери.

Джулия Бэрд (дочь Джулии, сводная сестра Джона Леннона): «На следующее утро [после нашего приезда] наш дядя разбудил нас и сказал, что наша мама умерла. Он поднял нас в шесть утра и сказал: “Спускайтесь вниз, я должен поговорить с вами”. Он стоял, понурив голову. У него были очень добрые побуждения, он сказал: “Так больше нельзя”. Тут наша тётя вскочила и начала кричать на него: “Ты не имеешь права говорить им!”. И тогда он прокричал ей: “Это ты не имеешь права не говорить им!”. Я этого никогда не забуду. Но они уже забыли про нас. Мы с Джеки были в шоке. Это было какое-то безумие. Я помню всю эту сцену довольно смутно, потому-что это было что-то невероятное. Но потом мы с Джоном очень много говорили об этом, когда он стал звонить нам по телефону, он говорил: “Прости, прости, я совсем, совсем ничего не мог сделать”. У меня сохранилась копия его письма: “Я хотел, чтобы девочки жили со мной, с Мими, но Мими этого не хотела, а я очень хотел”. Но он был тогда слишком молод и не имел никакого влияния.

Да, Джон был настроен против власти. И я, и моя сестра тоже. И это относилось не только к полиции, но и к строгости семейных правил: “Делай это, поступай так, ты сделаешь это, ты сделаешь то, сейчас пойдешь спать, ты будешь жить здесь”. И всё такое.

Джону было семнадцать лет, мне одиннадцать, а моей сестре было всего восемь. И мы были совершенно убиты горем. А он ещё не был знаменитостью. У нас была обычная семья. Так получилось, что мама однажды пошла куда-то и не вернулась. Конечно, это было очень трудно пережить. И нам трудно стало относиться к полиции, как к тем, кто помогает людям, к кому обращаются, когда нужна помощь. Но это вряд ли справедливо. Это ведь сделал один человек. Многие сбивают людей своими машинами, но, всё-таки, не всегда насмерть. Многие садятся за руль пьяными, и, всё-таки, не убивают людей. Мне очень жалко этого человека, ведь с ним тоже случилось страшное. У него в жизни произошло ужасное событие. Да, и в его жизни тоже. Я просто всегда пытаюсь посмотреть на всё это с разных сторон. Я хочу сказать, что это произошло в его жизни, и он должен был жить с этим. А ведь у него тоже была семья, понимаете? Мать, которую он убил, вскоре стала одной из самых знаменитых матерей на планете. Так что, он не мог просто взять и забыть об этом».