18 октября 1957 г.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Так получилось, что в тот день [6 июля 1957 года] Род Дэвис сыграл с группой последний раз. Приверженец “чистого” скиффла, он никогда не увлекался рок-н-роллом, и, когда Джон ушёл из школы, а Род остался и в конце концов поступил в Кембридж, двое просто разошлись. “Меня заменил Пол Маккартни, – с улыбкой говорит Дэвис. – Меня не выгоняли. Я просто перестал играть с ними. Всё было по-дружески, без проблем”».

Род Дэвис: «Я фактически никогда не играл с Полом, поскольку я ушёл из “Куорримен” летом 1957 года. Я остался в школе “Куорри-Бэнк”, а все остальные ушли: Джон Леннон, чтобы учиться в Ливерпульском художественном колледже, Пит Шоттон, чтобы стать младшим полицейским и Эрик Гриффитс, чтобы стать учеником в Английской Электрической Компании».

Из интервью Гэри Джеймса (classicbands.com) с Родом Дэвисом:

Гэри Джеймс: На пике Битломании ты общался с Джоном или другими ребятами из “Битлз”?

Род Дэвис: Ну, я перестал регулярно общаться с Джоном в конце июля 1957-го, когда он бросил школу и поступил в художественный колледж. Я ушёл из группы в середине 1957 года. В конце учебного года, когда тебе исполнилось пятнадцать, ты мог уйти из школы, если бы захотел. Итак, другие ребята ушли из школы “Куорри-Бэнк”, Пит Шоттон и Эрик Гриффитс. Эрик пошёл учиться на инженера, Пит стал курсантом полиции, а Джон пошел в художественный колледж. Я видел его время от времени. Хотя я и играл в группе, мы с Джоном никогда не были близкими друзьями. Я жил по другую сторону холма от него, в Вултоне. Большинство моих друзей были не такими, как Колин Хэнтон и Эрик Гриффитс. Так что я потерял связь с Джоном, хотя время от времени сталкивался с ним.

Гэри Джеймс: Когда ты ушёл из “Куорримен”?

Род Дэвис: В те дни была настоящая эра скиффла, хотя многие наши номера были рок-н-ролльными. В 57-м электрогитара была всё равно что полёт на Луну. Для нас это было очень, очень дорого. Это было совершенно не в нашем стиле. В те дни в скиффл-группе могли быть четверо или пятеро парней, играющих на гитарах. Это был единственный способ добиться хоть какой-то громкости. В течение двух-трёх лет усилители стали более доступны с финансовой точки зрения, а из Европы стали поступать гитары лучшего качества. На импорт товаров из США было наложено своего рода эмбарго. Было очень трудно достать американские гитары, но в Германии было много хороших, изготовленных компанией “Хофнер”.

Гэри Джеймс: Странно, что вы не могли достать музыкальное оборудование из Америки. Я постоянно слышу, что Ливерпуль – морской порт, и вы покупали американские пластинки.

Род Дэвис: Примерно до 58-го года, когда это началось. Тогда ситуация начала меняться. В 57-м, когда я ушёл из “Куорримен”, я в то время играл на банджо, и мне пришлось стать гитаристом. Я хотел стать гитаристом. Мы с братом продали свою детскую железную дорогу, которой не пользовались уже много лет, и которая пылилась на полке, а на вырученные деньги купили гитару, которая оказалась испанской. Итак, мы начали с наушников, прикрепленных к гитаре скотчем, и играли через старый радиоприемник. Кажется, в течение года мы перешли на электрогитару и небольшой усилитель.

Из интервью Энди Аргиракиса с Родом Дэвисом, 2020:

Энди Аргиракис: Почему ты решил уйти из “Куорримен”?

Род Дэвис: “Куорримен” стали играть всё больше и больше рок-н-ролл, который в то время мне совершенно не нравился, хотя со временем я изменил своё мнение. Так вот, нельзя играть на банджо в рок-н-ролльной группе. Примерно в то же время Пит Шоттон оставил свою стиральную доску. Что ещё более важно, в конце июля 1957 года Джон, Пит и Эрик покинули школу “Куорри-Бэнк”, в то время как я остался ещё на пару лет, чтобы сдать дополнительные экзамены для поступления в университет. Мне приходилось делать гораздо больше домашней работы, и, вероятно, у меня всё равно не было бы времени играть с ними. По сути, это “Куорримен” ушли от меня, а не наоборот, и Пол Маккартни занял место, которое я освободил.

Энди Аргиракис: Каким был Джон Леннон как партнёр по группе?

Род Дэвис: Джон всегда был главным вокалистом, поэтому, если ему не нравилась песня, мы её не играли. Остальные просто подпевали, не пытаясь добиться гармонии. Он ни в коем случае не был диктатором, но это была его группа, и все остальные слушались его как лидера. Он не был великим гитаристом, придерживаясь трёх основных аккордов банджо, которым его научила мать. Если у него рвалась струна в середине песни, он поворачивался ко мне, протягивал гитару, брал мое банджо и заканчивал песню, к тому времени я должен был заменить порванную струну.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Теперь, без банджо, им было легче перейти от статуса скиффл-группы к статусу группы рок-н-ролльной. Да, скиффл их позабавил, но к середине 1957 года он уже давно миновал свой пик. Стиральная доска и бас из чайного ящика словно кричали: “Любители!”»

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Мими надеялась, что учёба в колледже окажет благотворное влияние на Джона и сподвигнет его на более высокие цели, и что его увлечение рок-н-роллом пройдёт. Всё шло к тому, что “Куорримен” распадутся тем летом. Однако Джон был решительно настроен на то, чтобы сохранить группу, и на тот момент не собирался менять её название. 18 октября Пол Маккартни наконец-то вошёл в состав группы».

Пол: «Потом с помощью моего друга Айвена Вона, который был приятелем Джона, я попал в “Куорримен”. Они пригласили меня в группу после того, как я поговорил с Джоном».

Билл Харри (автор книги “Энциклопедия Пола Маккартни”): «18 октября Пол дебютировал в составе группы “Куорримен” в Нью-Клабмур-холле, но упустил шанс стать их ведущим гитаристом».

Концерт был организован ливерпульским промоутером Чарли “Мэк” Макбином.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Пол Маккартни впервые выступил на сцене с Джоном Ленноном и “Куорримен” вечером в пятницу, 18 октября 1957 года, в Нью-Клабмур-холле, расположенном в маленьком переулке под названием Бэк-Бродвей, недалеко от Норрис-Грин в северной части Ливерпуля. Также известный как Максвелл Файф-холл (в честь члена парламента от консервативной партии сэра Максвелла Файфа), он был местом встреч консервативного мужского клуба “Клабмур”. Найджел Уолли договорился о выступлении с Чарли Макбейном, промоутером, который дал “Куорримен” больше ангажементов, чем кто-либо другой, хотя его мнение об их мастерстве было определенно неоднозначным: на обороте одной из визитных карточек группы, которую дал ему Уолли, он написал карандашом “Хорошие и плохие”».

Дэвид Бедфорд (автор книги “Эволюция ‘Битлз’ от ‘Куорримен’ до Потрясающей четверки: 1956-1962”): «18 октября 1957 года в Нью-Клабмур-холле группа “Куорримен” играла в следующем составе: Джон Леннон (гитара), Пол Маккартни (гитара), Эрик Гриффитс (гитара), Колин Хэнтон (ударные), Лен Гарри (ти-чест). Найджел Уолли выполнял роль менеджера».

Пол: «Для моего первого выступления мне дали соло на гитаре в “Буги на гитаре” (Guitar Boogie). Я легко играл его на репетиции, поэтому все решили, что это должно быть моё соло. Но тот вечер стал для меня неудачным, пальцы меня не слушались, и я смазал сольную партию в “Буги на гитаре”, которая является одной из самых легких партий для исполнения. Во время соло мои пальцы вдруг стали неуклюжими, и я подумал: “Какого черта я здесь делаю?”. Я никогда прежде не представлял себе, что такое нервы. Я насвистывал мелодию, но пальцы ни за что не хотели слушаться. Не получился ведущий гитарист! Этот случай заставил меня принять решение о том, что я никогда не стану ведущим гитаристом. У меня была дешевенькая электрогитара, звучавшая весьма плохо и постоянно выводившая меня из себя. Тогда я просто слишком перепугался, это случается, когда все смотрят на гитариста и у меня ничего не вышло (в следующий раз я сыграю соло только несколько лет спустя). Вот почему в группе появится Джордж».

Эрик Гриффитс (участник группы “Куорримен”): «Неожиданно Джон сказал мне: “Давайте распадёмся, разойдёмся, а потом – соберёмся снова”. Было ясно, что он так решил из-за Пола. Помню, я ответил: “Знаешь, Пол хороший музыкант и многое делает для группы, поэтому, я думаю, нам не стоит этого делать”. Больше Джон не поднимал этот вопрос. Мне радостно осознавать, что это был мой самый большой вклад в историю “Битлз” – не позволить Джону выгнать Пола из “Куорримен”».

Руди Бенциен (автор книги “Джон Леннон навсегда”): «Поначалу Джон относился к Полу настороженно, опасаясь, что тот прижмет его к стене. Но долго так продолжаться не могло, и Джон, наконец, признался себе, что с Полом ему повезло. Он понял это окончательно в тот вечер, когда Пол выступил с ним в клубе “Консёрватив” на Бродвее (Ливерпуль). Танцы закончились, неистовая публика отправилась по домам, стулья в зале были поставлены на столы, и вот тут-то Пол показал Джону на опустевшей сцене пару вещей, которые сочинил сам. Одна из этих песенок называлась “Я потерял свою девочку” (I Lost My Little Girl)».

Пол: «Это была самая первая песня, которую я написал. Она была очень наивной, и в действительности я написал её только потому, что слово “локон” (curl) рифмовалось со словом “девушка” (girl)».

Росс Бенсон (автор книги “Пол Маккартни. Личность и миф”): «Тут Пол, пожалуй, грешит против истины, потому что именно мелодия была слабой и избитой, а не текст песни. Маккартни не являлся воплощением ливерпульского Моцарта, который написал свою первую симфонию в возрасте шести лет. Один из величайших поп-композиторов нашего века делал ещё только первые шаги».

Пол: «На самом деле, для того времени, это было не так уж и плохо, тогда и без нас хватало очень слабых стихов. В конце концов, это было только начало, а после знакомства с Джоном всё изменилось, и я, отойдя от этих стихов, начал работать в совершенно ином направлении».

Руди Бенциен (автор книги “Джон Леннон навсегда”): «Мелодия была скромной, текст – малооригинальный. Но на Джона это произвело впечатление – разве не может он сочинять так же, как Пол? Спровоцированный примером приятеля, Джон засел за создание собственных песен. То, что из этого вышло, были сплошь “бабочки-однодневки” – песенки, которые игрались лишь однажды. Они не дошли до публики, поскольку та предпочитала хиты признанных мастеров. Бесспорно, однако, что тогда и было положено начало тому процессу, который привёл к рождению блистательного тандема двух великих мастеров рок-музыки. До 1958 года они написали вместе примерно сто песен, ни одна из которых не стала хитом. Более того, все они безвозвратно пропали, поскольку будущие классики рока тогда ещё не знали нотной грамоты.

Нельзя недооценивать тот факт, что Пол оказывал на Джона дисциплинирующее воздействие. Маккартни упирал на то, что репетиции должны проходить регулярно. Они очень внимательно слушали новые пластинки, точно копировали образцы. Очевидно, что именно в тот период они начали набирать качество. Между Джоном и Полом возникла дружба, самый существенный аспект которой состоял в согласии насчет совместной цели: стать знаменитыми».

Дэвид Бедфорд (автор публикации “18 октября 1957 года: дебют Пола Маккартни в группе ‘Куорримен’ (или нет?)”, 2019): «Колин Хэнтон говорит “Нет”! В течение многих лет мы считали, что Пол дебютировал в Нью-Клабмур-холле 18 октября 1957 года. Однако я поговорил с барабанщиком “Куорримен” Колином Хэнтоном, который сказал, что это не так.

“Все, что я знал, это то, что однажды появился Пол, а Род к этому времени уже ушёл. Его родители немного ругали его из-за домашних заданий и того, чтобы он не связывался с этими глупыми мальчишками и музыкой. У меня есть сомнения по поводу дебюта Пола в Клабмур-холле. До этого был Уилсон-холл, которым управлял тот же парень, Чарли Макбейн. После Клабмур-холла мы дали платный концерт в Уилсон-холле, но и перед ним тоже выступали.

После того, как Джон и Пол познакомились, мы регулярно играли в зале церкви святого Петра. Это было до того, как мы начали выступать в Уилсон-холле или Нью-Клабмур-холле. После выступления в июле 1957 года мы часто играли в зале церкви святого Петра субботними вечерами. У того парня не было микрофона для нас, и мы постоянно просили его об этом. Субботние танцы стали очень масштабными, и они пригласили всех своих школьных друзей.

Я только что вспомнил: там был Пол. Он сказал Джону, что там не было микрофона, а ему обещали, что микрофон будет. Мы приехали туда ближе к вечеру, чтобы подготовиться, Джон огляделся, а микрофона не было. Тот парень сказал, что не смог его достать. Джон стал с ним препираться, но он сказал, что не смог достать микрофон. Пол тогда сказал: ‘Он вышел из себя, потому что всё тщетно’, – и на этом всё закончилось. Джон решил, что мы не будем играть, и мы ушли, что было, в некотором роде, ошибкой. Я пошёл домой со своими барабанами, а потом вернулся в зал поискать остальных. Я подошёл к двери и спросил, там ли Джон с ребятами. Тот парень ответил: ‘Нет, и он никогда сюда не вернётся!’

Это было вскоре после праздника, и мы тоже там репетировали. Они устроили танцевальный вечер с проигрывателем у сцены, который был включен на полную громкость. Затем они танцевали обычные три вальса и три быстрых па, а затем играли ‘Куорримен’.

Потом мы попали в Уилсон-холл. У Чарли Макбейна была хорошая система, согласно которой у него был танцевальный оркестр из шести человек, который играл, затем был 45-минутный перерыв, чтобы сходить в паб. Раньше на это время он включал проигрыватель, но решил устраивать соревнование по скиффлу. Всё, что ему было нужно, – это пять или шесть групп.

Чтобы попасть внутрь, нужно было заплатить два шиллинга и шесть пенсов. В группах было по четыре или пять человек, а групп было пять или шесть. Это была отличная идея, и он хорошо на этом зарабатывал. Джон сказал: ‘Я не буду платить столько, мы здесь ради соревнования’. Пол сказал: ‘Приз составляет 1 фунт стерлингов, так что просто заплатим деньги и разделим выигрыш’. Но мы не выиграли! Однако Макбейн, должно быть, что-то увидел в нас, даже несмотря на то, что мы не выиграли, и именно так мы получили от него заказы. Найджел Уолли был в некотором роде менеджером и дал нам пять банкнот по десять шиллингов – 2,50 фунта стерлингов – за выступление.

Мы определенно выступали в Уилсон-холле до Клабмура, и именно так мы добились этого, благодаря конкурсу. Именно так мы и попали в Клабмур. Мы просто отчаянно хотели попасть на сцену. Мы поладили в ‘Пещере’ – Пола там не было, потому что он был со скаутами. Это был вечер, когда к микрофону мог выйти любой желающий, и именно так мы туда попали, а потом нам за это заплатили. Пол никак не мог присоединиться в июле и не выступал в Клабмуре до октября. Мы репетировали и играли в зале Святого Петра, а затем выступили на конкурсе в Уилсон-холле.

Мы также выступили Локарно, ещё на одном из бесконечных конкурсов талантов. На заднем плане был вывешен плакат, посвященный следующей неделе, только для певцов, поэтому Пол сказал Джону: ‘Почему бы нам не поучаствовать в этом’, но Джон отказался: ‘Нет, мы группа’. Джон не был заинтересован в том, чтобы выступать самостоятельно, только ради группы. Я думаю, Джон был бы счастлив продолжать делать то, что мы делали”.

Вывод? Появление Пола в Нью-Клабмур-холле, вероятно, было первым выступлением Пола в “Куорримен”, за которое ему заплатили! Безусловно, это был не первый раз, когда он играл с ними».

17 октября 1957 г.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «В общественном сознании учащиеся художественного колледжа воспринимались молодыми бездельниками или просто бунтарями, но на самом деле это были вполне вежливые радикалы; как правило, они были выпускниками средних школ и представителями самых разных социальных слоев: одни из рабочего класса, другие из среднего класса, были и из элитных семей. Были мальчики, которые планировали стать учителями рисования или просто откладывали работу на несколько лет; были девушки, достаточно талантливые для карьеры в области искусства или дизайна, или те, кто просто коротал время между учебой в школе и обязанностями домохозяйки и матери, отправленные в колледж родителями, которые не хотели, чтобы они работали до замужества в каком-нибудь магазине».

Энн Мэйсон (сокурсница Джона Леннона в художественном колледже): «Художественный колледж был идеальной питательной средой для таких людей, как Джон, который буквально открыл там глаза. Это было место, где царили либеральность и креативность».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «За исключением того факта, что было обязательным членство в Студенческом союзе Ливерпульского колледжа искусств, здесь была свобода, неведанная школьникам. Студенты не только одевались, как им заблагорассудится, но и могли курить в классе, заходить на территорию учебного заведения и покидать её, а в обеденное время выпивать в пабе, часто вместе с преподавателями.

Первый год обучения был испытательным сроком, но не слишком обременительным: студенты должны были изучать перспективу, введение в архитектуру, простые шрифты, элементы дизайна, моделирование и ручную работу, а также рисовать с натуры, что предполагало длительное изучение женского обнажённого тела – захватывающее занятие».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «В художественном колледже Джон, заваливший учебу в школе, снова разочаровывал преподавателей. Но на этот раз он не просто ленился и скучал – хотя он, безусловно, делал и то и другое. Проблема состояла не в этом. У него просто не оказалось таланта для того курса, на который он попал. И характер у него был не тот.

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Все мечты Джона о буйной жизни богемы развеялись в первую же неделю пребывания в колледже. К его разочарованию, он основа очутился в классе, обязанный заниматься по программе рисованием фигур, пра­вописанием и архитектурой. Иными словами, не было никакой разницы между этим колледжем и школой, которую он, только что, оставил».

Джон: «Мне стоило бы оказаться в классе иллюстрации или живописи – это хотя бы прикольно. А я угодил в группу шрифтовиков. Что-то там проворонил, и меня запихнули туда. А там все вонючие аккуратисты. С тем же успехом можно было в парашютную секцию меня записать. Все экзамены я завалил.

Я не уходил оттуда только потому, что работать было ещё хуже; уж лучше проси­живать штаны в колледже, чем каждый день вкалывать на ра­боте. Однако мне всегда казалось, что я выкарабкаюсь. Были моменты сомнений, но я чувствовал, что всё это до поры до времени. Что-то должно произойти. Когда Мими выбрасывала мои рисунки или стихи, я говорил: “Ты пожалеешь об этом, когда я стану знаменитым”. И я в это верил. На самом деле я не знал точно, кем хочу стать, но в финале я видел себя не иначе как эдаким чудаковатым миллионером. Я фантазировал, как женюсь на миллионерше и сбудутся мои заветные желания. Во что бы то ни стало сделаться миллионером! Если не получится честным путем, значит – бесчестным. Я был готов к этому – ведь ясно, что никто не собирался отвалить миллион за мои кар­тины. Но мне не хватило смелости стать преступником. Я был слишком большим трусом для этого. Я бы никогда ни на что не осмелился. Вообще-то мы с одним парнем собирались обокрасть магазин, хотели сделать это продуманно, а не хватать с при­лавка что попало; ночью мы наблюдали за магазином, изучали обстановку, но так и не решились ограбить его».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Видимо, он вновь не мог признаться, даже самому себе, что он был просто недостаточно хорош для класса живописи. Потому его туда и не взяли. На то же самое он сетовал в школе “Куорри-Бэнк” – не разглядели гений мой, слепцы. Да, самомнение порой могло застить ему глаза».

Патриция Джордан (сокурсница Джона в художественном колледже): «К концу второго курса мы должны были пройти обучение для получения промежуточного сертификата по декоративно-прикладному искусству, к завершению четвертого курса – получение национального диплома по дизайну, и пятого курса – диплома преподавателя рисования. Во время наших занятий (уроков рисования Уиффена или лекций Филиппа Бертона и Артура Балларда) – мы занимались творчеством, после чего наши рисунки обсуждались и высказывались различные предложения, но нам никогда не говорили, что делать и как делать (в отличие, например, от резьбы по дереву, литографии, изготовления ювелирных изделий, керамики и тому подобном, где сначала преподаватели демонстрировали методы работы).

Первые уроки мистера Уиффена включали рисунок чашки и блюдца, затем чайника и горбатого моста. 4 октября 1957 года, в пятницу, мы рисовали протестантский собор (католический храм ещё не был достроен.) В четверг, 17 октября, мы были в Принсес-парке, обнимались с деревьями и узнали, что деревья – это не просто плоские силуэты. Каждый из нас должен был обхватить дерево руками. Это было весело. Это было похоже на что-то из “Шоу дуралеев” (прим. – популярная юмористическая телепрограмма). Это были “Элементы рисования” мистера Уиффена, который всегда носил белый комбинезон, как какой-нибудь ученый».

4 октября 1957 г.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Джон подружился с Биллом Харри, и Билл познакомил его со своим другом Стюартом Сатклиффом».

Билл Харри (автор книги “Энциклопедия Пола Маккартни”): «Стюарт Фергюссон Виктор Сатклифф родился 23 июня 1940 года в родильном доме Симпсона в Эдинбурге, Шотландия. Его родители – Чарльз и Марта Сатклифф».

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Стюарт родился после двадцатичасовых родов. Наша мать была хрупкой и маленькой, полтора метра ростом, так что каждые роды для неё были долгими и впоследствии выливались в проблемы со здоровьем».

Стив Брэдли (автор публикации “Вы попали в аварию – Шотландия”, 2021 г.): «Его родители были шотландцами: мать Марта – учительница, отец Чарльз – инженер-строитель. У Чарльза было четверо детей от предыдущего брака, единокровные братья и сестры Стюарта, три девочки и мальчик. Стюарт вырос на Клермонт-Кресент, 16, а позже переехал на Чалмерс-стрит. С ним жили две младшие сестры Полин и Джойс. Затем семья переехала в Ливерпуль».

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Стюарт был первенцем и стал средоточием жизни матери, таковым он стал и для всей семьи. Это было чувство семьи, клана, уходившее в наши шотландские корни по отцу – Чарльзу Фергюссону Сатклиффу, который был младшим из четверых детей. Его родителями были Джозеф и Мэри Сатклифф – майор, рожденный в Йоркшире, и его жена-шотландка. Отец родился в Шотландии, в 1905 году, и был воспитан в традициях англиканской церкви, обучался в Академии Гамильтона и позже поступил на государственную службу. В нём жила бунтарская искра, и он частенько пребывал в приподнятом настроении, раскупорив бутылку-другую. Но он всегда держал себя в рамках, и, в итоге, выбрал государственную службу, будучи сыном франкмасона. Он поддерживал тори, побыл в королевской разведке и обожал извлекать прекрасные звуки из церковного органа.

Та часть жизни, которая больше напоминала “мыльную оперу”, началась для отца довольно рано. Он женился на дочери местного мясника. Это было совсем не то, что его родители представляли себе как матримониальные отношения, но в этом браке, продлившемся десять лет, определённо были светлые моменты, ведь у пары родились трое сыновей и дочь.

Моя мать, Марта Кронин, родилась в Ланкашире, в 1907 году, и была последней из девяти дочерей в семье вышедшего на пенсию управляющего на одном из сталелитейных заводов Мэттью Кронина и его жены Агнес. Мэттью Кронин, возможно, состоящий в некотором родстве с писателем А.Дж. Крониным, был выходцем из ирландской семьи, но воспитывался в Америке, откуда впоследствии семья перебралась в Шотландию. Моя мать стала последней отчаянной попыткой семьи обзавестись наследником. Буквально полгода спустя после очередного рождения девочки, её родители усыновили мальчика, так что у них, наконец, появился долгожданный сын.

Мальчик стал средоточием их жизни, и моя мать так никогда и не получила сполна родительской любви. В разговорах со мной о том, как отстранены и суровы были её родители, в особенности, её мать, проскальзывала невыносимая горечь. Именно поэтому она одаривала нас всех своей любовью, но Стюарт, будучи первенцем, просто купался в её любви.

Кронины были католиками; их церковь в деревеньке Уишоу была выстроена на средства Мэттью и других зажиточных католиков. Мать испытала на себе, что такое религиозные предрассудки. Она говорила, что во времена её детства к католикам относились как к прокаженным, к отверженным, париям. Когда вместе с семьей она направлялась в церковь – ту самую, которая была выстроена с их помощью – им вслед неслась громкая брань. Иногда в них бросали камни. Моя мать училась в монастырской школе, где преподавали францисканские монахини. Она собиралась стать миссионеркой и в восемнадцать лет присоединилась к францисканскому ордену в Йоркшире, чтобы подготовиться к работе в Африке – в качестве учительницы. Но она так и не отправилась туда, хотя и проучилась два года в колледже Св. Иоанна в Рипоне и Йорке. Мать была слишком болезненна и нежна для жизни в монастыре, хотя уехала она, как мне кажется, в расстроенных чувствах, ещё до обряда посвящения. В Шотландию она вернулась с болями в спине, расшатанным здоровьем и исхудавшая. Её пришлось выхаживать около полугода, прежде чем она снова смогла вернуться к учительской работе.

Встреча моих родителей была воистину волшебным событием, ведь вне зависимости от выпавших на их долю трудностей, они всегда любили друг друга, зачастую преодолевая внутрисемейные неурядицы. Матери очень понравился отец, он был говорлив, любил музыку и искусство. Но также он был и женат.

Но он очень отличался от всех, кого маме приходилось встречать ранее. Они были странной парой. Он был высок, а она – небольшого росточка, но в остальном они прекрасно подходили друг другу. Однако отцу нужно было освободиться от брака с другой Мартой; проблема с одинаковыми именами быстро разрешилась – мама стала Милли. С проблемами, которые были связаны с буквой закона, было справиться не так просто.

Связь моих родителей привела в ужас семью отца, где царили строгие нравы – они могли допустить несчастливый брак, но смириться с позором развода не могли. Отец развёлся. Семья Кронин придерживалась более терпимых взглядов, но, будучи католиками, они не могли смириться с браком между их дочерью и разведённым протестантом. Отец потерял место на государственной службе, и мои родители покинули отвергнувшие их семьи. Они сочетались гражданской церемонией и переехали в Англию, где отец сменил несколько мест работы в Лондоне и Манчестере. К рождению Стюарта они вернулись в Шотландию, осев в Эдинбурге; отец занялся судовым машиностроением, получив место в доках Джона Брауна в Глазго. Так было положено начало нашей семье.

Первые три года после рождения Стюарта семья провела в высоком доме, стоящем в причудливом ряду других зданий по улице Чалмерс в Эдинбурге.

В марте 1942 года родилась моя сестра Джойс.

В 1943 году отца направили в доки Каммелл-Лэйрд в Биркенхеде в качестве фронтового специалиста. Предстоял переезд на побережье Мерси. Наша семья перебралась в летний дом с верандой по проезду Седберг, 17 в Хайтоне, который тогда был пригородом Ливерпуля.

8 января 1944 года появилась на свет я. Мне посчастливилось родиться в один день с Элвисом Пресли. Впервые я узнала об этом от моего брата Стюарта. Он обожал Элвиса.

Когда в 1956 году появился Элвис Пресли, Стю стал его фанатичным поклонником. Первой пластинкой, которую Стю приобрёл, была “Отель разбитых сердец”. Я помню, как он принёс домой этот большой чёрный диск с синим лейблом в центре, бережно, как некое сокровище, очистил от пылинок и поставил на проигрыватель. Его привлекала энергия Элвиса, впрочем, это не было проявлением подросткового бунта, скорее, желанием бежать к горизонту со всех ног и перепрыгнуть через него с удовольствием и так быстро, как это только возможно. Всё, что заставляло его сердце биться быстрее и возбуждало его интерес, было особенным. Его разум всегда мчался вперед, проявляя интерес к людям, музыке, искусству, а также к нюансам и аспектам жизни и воображения, задававшим ему цель, резонировавшим в нём.

В 1956 году Стюарт узнал, что может попасть в художественный колледж. Он сдал пять экзаменов уровня “О” (английский, литература, география, столярные работы и, конечно, его любимое искусство), что было более чем достаточно для поступления в Ливерпульский художественный колледж. В те дни попасть туда было в буквальном смысле проще простого – для восемнадцатилетних. Стюарту было шестнадцать, и его талант был признан исключительным. У Стю была репутация талантливого художника. Артур Баллард, преподававший в колледже, был в приятельских отношениях с нашим отцом и выделял художественные способности Стю».

Артур Баллард (преподаватель Ливерпульского художественного колледжа): «Я видел и других одарённых студентов, но лишь не­многие из них, или вообще никто, несли в себе эту искру гениальности».

Джон Уилетт (ху­дожественный критик): «Сатклифф – это нечто большее, чем просто подающее надежды».

Филип Хартас (преподаватель Ливерпульского художественного колледжа): «Он с одинаковой лёгкостью мог стать и скульптором, и художником».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Как художник он был удивительно разносторонним: его интерес простирался от французских импрессионистов и прерафаэлитов до Джексона Поллока, Николая де Сталя и Люциана Фрейда».

Билл Харри (о своём портрете в стиле Ван Гога): «Сначала он сделал около сорока набросков, а затем начал писать портрет на доске и закончил работу за один день. Я был удивлен, насколько легко у него это получилось. Просто само собой».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Лишь одна черта характера Сатклиффа тревожила Артура Балларда – отрицание им каких бы то ни было догм, норм и устоев».

Артур Баллард (преподаватель Ливерпульского художественного колледжа): «Стю был революционером. Всё, что он делал, было проникнуто этим пылом».

Род Мюррей (друг Стю Сатклиффа): «Он был первым, кто принёс в колледж пластинки с рок-н-роллом, невзирая на то, что большинство людей по-прежнему считали поп-музыку хламом».

Род Мюррей и Стю Сатклифф.

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «У него появился друг – Стюарт познакомился с одним из сокурсников, Родом Мюрреем. Род был на два года старше Стюарта и по-отечески опекал его, вводя в курс разных дел. Помню, как Род сказал нашей маме при первой встрече: “Стюарт всегда говорит о своих сёстрах как о маленьких девочках. Я думал, они совсем малышки и что у них со Стюартом большая разница в возрасте”. Это служит для меня напоминанием того, что Стюарт словно бы занял место отца для нас. До того, как он поступил в художественный колледж, вечерами по пятницам мы выбирались в кино, и Стюарт шёл впереди, рядом с мамой, а мы с Джойс – позади них – дело, конечно, даже не в каком-то ранжировании статусов, а в том, что тротуары были очень узкими – но для нас это лишний раз подчеркивало его взрослое положение. Для Стюарта, которого дома баловали его “девочки”, Род казался настоящим мужчиной».

Стюарт Сатклифф, Брайен Николсон и Род Мюррей на ежегодном соревновании по крикету между преподавателями и студентами художественного колледжа.

Стюарт Сатклифф с сокурсниками художественного колледжа.

Автопортрет.

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Поступив в колледж, Стю всё ещё жил с нами в одном доме. У него была своя комната. Мама в нём души не чаяла. Она была общительной и любящей женщиной, готовой ради него пройти огонь, воду и медные трубы. Мы с Джойс были как бы гражданами второго сорта и делили одну комнату на двоих. Пространство Стюарта было неприкосновенным. Поскольку отец был судовым проектировщиком, большую часть времени он проводил в рейсах. И, насколько я помню, мужчиной в доме был Стюарт. Именно так позиционировала его мать, и он брал на себя определённые обязанности; мы все брали на себя некоторые обязательства и быстро (но не мгновенно) взрослели.

Государственный диплом по курсу дизайна в школе искусств был для Стюарта смыслом жизни. Уже тогда, несмотря на юные годы, он определил свою цель и стремился к ней. Порой точное знание того, что ты хочешь, и стремление к этому всю жизнь может стать бичом, а радость может, в итоге, обернуться против. Официально считалось, что мы живем за чертой города, и, хотя Стюарту было гарантировано пособие на обучение, он не мог рассчитывать на социальные субсидии. Впрочем, ни о каких пособиях и речи быть не могло до исполнения ему полных восемнадцати лет, возрастной планки для поступающих в колледж. Стюарту недоставало не столько денег, сколько атмосферы колледжа. Ежедневное приключение в виде шестимильной прогулки на автобусе со своими рисунками и набросками он признавал ужасно неудобным. По правде говоря, ему хотелось самому распоряжаться своей жизнью, действовать независимо. Вместе с Родом Мюрреем они решили найти мастерскую в центре города. Наличие своего угла, каким бы маленьким или неудобным он ни был, являлось своего рода показателем среди студентов: если ты не живёшь в подвале или на чердаке, то для искусства ты никто».

Род Мюррей (друг Стю Сатклиффа): «К концу первого курса, где-то ближе к пасхе [6 апреля], мы решили, что дома работать неудобно и было бы неплохо иметь свою студию, которая находилась бы неподалеку от колледжа, и где мы могли бы устраивать вечеринки и приглашать девочек. Но, главное, работать!».

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Род был на два года старше Стюарта и по-отечески опекал его, вводя в курс разных дел. Для Стюарта, которого дома баловали его “девочки”, Род казался настоящим мужчиной. Конечно, родители были не в восторге, что шестнадцатилетний Стюарт будет жить отдельно. Родители Рода также колебались, но компромисс был достигнут – ребятам позволили снимать угол, но с условием, что по вечерам они будут возвращаться домой. Стюарт нашёл подвальное помещение в доме 83 на Каннинг-стрит, буквально за углом от художественного колледжа, располагавшегося на Хоуп-стрит».

Род Мюррей (друг Стю Сатклиффа): «В конце концов мы нашли подвал в доме № 83 по Кэтрин-стрит (прим. – Мюррей называет улицу Кэтрин-стрит, Полин – Кэннинг-стрит, эти улицы пересекаются, но в квартале от дома 83). Великолепно, что вход был с улицы, что давало возможность проскользнуть незамеченным мимо хозяйки. В качестве студии мы, в основном, использовали переднюю комнату, а в остальных помещениях жили».

Кэннинг-стрит.

Угол Кэннинг-стрит и Кэтрин-стрит.

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Помещение состояло из одной длинной комнаты, которую они использовали как мастерскую, маленькой кухни с газовой колонкой и глубокой грязной раковиной, а также выхоложенной задней комнаткой – предполагалось, что она должна была служить спальней, хотя, по сути, была настоящим жилищем эскимосов».

Род Мюррей (друг Стю Сатклиффа): «Там были ещё три комнаты, туалет и подсобки. В большую дальнюю комнату мы почти не заходили. Мы платили минимальную ренту».

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Владелица квартиры была щедра и к одной большой ирландской семье, позволив им также занять то помещение [квартиру на Кэннинг-стрит, 83]. Когда ребята обратились к домовладелице, та сказала, что это всего лишь на неделю, но они решили, что это слишком долго, и Стюарт вернулся домой».

Род Мюррей (друг Стю Сатклиффа): «Всё было хорошо, пока в один прекрасный день мы не услышали шум, который доносился из дальней комнаты, в которую хозяйка поселила ирландскую семью. Когда мы ей сказали об этом, она ответила: “Но вы же не используете её!”. Это всё равно, что сказать: “Я не пользуюсь своей машиной, но это не значит, что вы можете взять её у меня!”. Мы немного поспорили с ней. Другими словами, мы не хотели платить за квартиру. Она продолжала настаивать на своём и мы, как говорится, слиняли. Собрали вещи и ночью исчезли».

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Когда Стюарту хотелось, он мог остаться на ночь у друзей, но летом 1957 года он жил с нами. Для нас это было восхитительное время – так классно, что с нами снова был наш крутой старший братец.

В то время моим коньком были всевозможные прически, так что я стригла Стюарта, укладывала его волосы с помощью лаков и лосьонов, особенно стараясь над висками. Обычно он сидел в ванной комнате, улыбаясь и разглядывая себя в зеркале в полный рост, закрепленном на двери. В его волосах торчали папильотки и шпильки. Нам даже в голову не приходило, что парни так не возятся с волосами и прическами. Мы веселились, а для меня это было возможностью провести немного времени со старшим братом; четыре года – это приличная разница для подростков, я была уже совсем взрослой, но, в то же время – его малышкой-сестричкой, и граница между этими сущностями была очень зыбкой. Пока я укладывала его волосы, мы болтали о музыке, об Элвисе, Джине Винсенте, Карле Перкинсе. Музыка царила повсюду, но Стюарт считал музыку Элвиса и Бадди Холли идеальной именно для его творчества. Все свои деньги он тратил на краску и холсты, а во время летних каникул своего первого года в колледже работал мусорщиком на мусоровозе Ливерпульской корпорации по вывозу отходов. Ему нужны были деньги не на развлечения, а на пополнение запасов художественных материалов. Сначала мама давала ему деньги на еду, но в итоге поняла, что он тратит их на свои работы. Вдохновляло его буквально всё: в то время стены нашего дома украшали пять или шесть грубоватых рисунков, запечатлевших Стюарта во время работы с мусорными баками вдвоём с напарником. Стюарту нравилась работа, командный дух старшего поколения, работавшего с ним. Не самая престижная работа, к тому же по выходным, но она ему нравилась.

Родители, в основном, отец, хотели видеть Стюарта доктором или научным сотрудником; отец был человеком творческим, превосходно играл в шахматы и неплохо – на пианино, у него также было развито художественное чутье. Он не видел ничего дурного в том, что Стюарт занимается рисованием, но не считал это средством для заработка. Для него искусство было развлечением, а не профессией».

Род Мюррей (друг Стю Сатклиффа): «Через некоторое время я получил от Стюарта письмо, где он сообщал, что, поскольку ему трудно работать дома, он нашёл квартиру в доме № 12 на той же Кэтрин-стрит, которая находилась в двухстах ярдах от колледжа. Всё было отлично, за исключением того, что квартира находилась не в подвале, а на верхнем этаже. Более того, мы должны были оставлять наши вещи внизу, у чужих людей. Только когда лифт поднял нас на самый верх, мы увидели, что в квартире мог жить только один человек. До того она была тесной. Стюарт арендовал квартиру на своё имя, а я незаметно проникал туда, пока об этом не узнала хозяйка. И вот тогда мы уже съехали».

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «В итоге Стюарт и Род Мюррей перебрались из комнаты на Кэннинг-стрит в другую, которая, впрочем, была также в пяти минутах ходьбы от колледжа. Была лишь одна загвоздка – комната предлагалась для одного. Так что Стюарт был официальным арендатором, а Род – ловко скрывающимся жильцом. Новое обиталище было дальней комнатой на срединном [втором] этаже в доме № 9 на Перси-стрит».

Перси-стрит в 1950-х, Ливерпуль. Фото Майкла Киркхэма.

В 1957 году Сатклифф перебирается на квартиру, расположенную в доме № 9 на Перси-стрит (9 Percy Street, Liverpool), где будет жить до начала 1960 года.

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Джон поступил в Ливерпульский художественный колледж в сентябре 1957 года. Стю, к тому времени, был членом комитета Студенческого союза и занимался организацией танцевальных вечеров».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Однажды пути наиболее способного и деятельного и одного из наиболее равнодушных и нецелеустремленных сту­дентов пересеклись. В пабе “Йе Крэк” Стю Сатклифф вступил в беседу с Джоном Ленноном».

Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «С Джоном Ленноном Стю познакомил их общий знакомый Билл Харри».

Из интервью Гэри Джеймса (classicbands.com) с основателем газеты “Мерси Бит” Биллом Харри:

Гэри Джеймс: Ты был тем парнем, который познакомил Джона Леннона со Стю Сатклиффом или наоборот. Каким был Стю Сатклифф?

Билл Харри: Меня сразу привлёк в Стю его талант. В художественном колледже начали говорить, что появился парень, который действительно разбирается в искусстве. Лично я считаю, что, в основном, в художественном колледже были дилетанты, которые просто валяли дурака. Там было всего несколько по-настоящему талантливых людей. В нём был огонь. В нём был энтузиазм. Так что я познакомился со Стю поближе. Потом, как-то раз, в столовой, я заметил ещё одного парня. Я сразу же его выделил. Это было как явление: то, как он был одет, заставило меня оглянуться вокруг и увидеть, что все остальные студенты колледжа одеты более или менее одинаково, все конформисты. Полупальто и свитера с высоким воротом. Он же был одет почти как тедди-бой. Я подумал, что надо подойти и познакомиться с ним поближе, и это был Джон. Мы часто заходили с ним в паб за углом от колледжа искусств. Стюарт бывал там со своим приятелем Родом Мюрреем. Джон зашёл, и я познакомил их, и мы все вместе выпили. Мы вчетвером стали “диссидентами”, решившими прославить Ливерпуль.

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Билл был плодовитым журналистом-любителем, сочинителем и иллюстратором научно-фантастиче­ских “басен” и, как и Стю, – всеядным читателем. Они со Стюартом могли часами сидеть в пабе “Йе Крэк”, споря о Хенри Миллере и Керуаке, о поэтах-битниках, о Корсо и Ферлингетти».

Алан Клейсон (автор книги “Джон Леннон”): «Билл Харри был редактором и главным (или даже единственным) сотрудником ряда недолговечных и цир­кулировавших в узких кругах журналов, один из которых предназначался для музыкального магазина Фрэнка Хесси. Харри решил осуществить амбициозный план: он намеревался написать книгу о Ливерпуле».

Билл Харри: «Я очень раздражался и испытывал разочарование, ко­гда отправлялся в кино, а там шли только американские фильмы. Лучшими комиками тоже считались американцы, но я очень любил всё британское, и особенно Ливерпуль. И я сказал себе: “Почему мы не можем сделать что-нибудь для Ливерпуля?”».

Алан Клейсон (автор книги “Джон Леннон”): «Стюарт мог стать иллюстрато­ром книги, а Джон внёс бы вклад своими смешными стиха­ми. Неофициальная рабочая группа собралась в пабе на Райс-стрит, чтобы обсудить по­следнюю идею Билла».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Стюарт Сатклифф с Джоном Ленноном оказались одногодками, обоим было по семнадцать, но Стюарт на год опережал Джона в учёбе и в тот период считался в колледже самым многообещающим студентом. Умный, спокойный, талантливый и трудолюбивый. Джон был им очарован. Преподавателям в жизни не удавалось привлечь его внимания на своих лекциях по истории искусства, но со Стюартом он мог часами напролёт говорить об экзистенциализме – о котором Сатклифф и сам, наверное, узнал не так давно. Скорее всего, Стю, ходивший в солнцезащитных очках даже в пасмурном Ливерпуле – созданный образ обязывал, – был именно таким талантливым учеником, каким хотел себя видеть сам Леннон. А новый друг, в свою очередь, восхищался причудливыми репликами Джона и беспокойной анархией его будней.

Противоположности сходятся. Может, Джон и не умел хорошо рисовать, а шрифты навевали на него дикую скуку, но говорить он умел – и стал обретать черты интеллектуала. В беседах со Стюартом он чувствовал себя умным. И ещё Стюарт, обожавший Дали и Кандинского, Дюшана и дадаистов, равно так же – вишенкой на торте – любил рок-н-ролл. Артур Баллард выразил влияние Стю на Джона одной фразой: “Если бы не Стю Сатклифф, Джон не отличил бы дада от додо”.

Но было и нечто большее. Возможно, именно дружба Леннона и Сатклиффа заронила в душе Джона мысль о том, что рок-н-ролл может стать формой искусства. Пройдёт несколько лет, и этот синтез будет происходить в колледжах по всей Британии. Но для Джона он начался с обеда в ливерпульском пабе».

Артур Баллард (преподаватель Ливерпульского художественного колледжа): «Я не помню Джона как лидера. Другое дело его друг – Стюарт Сатклифф, по моему мнению, тот был настоящим законодателем моды».

Райс-стрит, на которой расположен паб “Йе Крэк”.

Паб “Йе Крэк” – любимое место отдыха учащихся и преподавателей Ливерпульского художественного колледжа.

Паб в 1992 году.

30 сентября 1957 г.

Патриция Джордан (сокурсница Джона в художественном колледже): «Я много лет ходила мимо Ливерпульского колледжа искусств, заглядываясь на это здание, и, в конце концов, попала туда в один класс с Джоном Ленноном.

В то сентябрьское утро мы все собрались в холле; Джон Леннон, Тони Каррикер и Джефф Мохаммед сидели вместе на мраморных ступенях. Джон и Тони были в своих старых школьных блейзерах без нагрудных значков, а Джефф, которому было уже около двадцати пяти лет, был в твидовом пиджаке в крапинку. На входе было окошко, где мы расписывались в книге регистрации, а также там можно было что-нибудь купить из небольшого выбора художественных принадлежностей.

Нас никогда не учили как рисовать, как прорисовывать или вычерчивать линии, как рисовать фигуры карандашом, пером и тушью, углём или ужасными мелками “Конте”, которые каждый понедельник мы покупали в офисе у входной двери. Два цвета “Конте” – чёрный или терракотовый. Все предпочитали терракоту, так как, благодаря ему, любая чёрточка выглядела так, как будто это работа Леонардо да Винчи.

Мы заполнили комнату 73, которую называли “живой”, без какой-либо подготовки, просто взяв бумагу размером в пол-империала (прим. – 38×56 сантиметров), мягкий карандаш или пастельный мелок. Я старательно нарисовала контуры натурщицы (миссис Дорнан или Джун Ферлонг?) Мы все находились в шатком положении, без посторонней помощи, и только преподаватель Филипп Бертон, невысокий валлиец, выступал в роли критика. Большинство ребят были смущены (как рассказал мне позже Тони Каррикер). Я тщательно выводила контур натурщицы, и у меня получалось что-то вроде бледных трамвайных линий. В конце концов Филлип Бертон показал мне рисунок Джона Леннона – уверенные чёрные простые линии.

“Посмотри на это четкое изложение. Это то, к чему ты должна стремиться. Смотри, здесь и здесь, – указал он, – одна четкая линия завершает верхнюю часть руки или наклон бедра – всё в одном потоке, всё закончено”. Я посмотрела на рисунок и увидела разницу. Джона в комнате не было, он закончил рисунок и спустился в столовую.

Некоторые студенты придумывали свои собственные стили – некоторые (всегда мужчины) набрасывали перпендикулярные линии, ставили маленькие крестики тут и там, а затем соединяли их, чтобы любой рисунок с натуры выглядел как структурно точный архитектурный чертёж. Кто-то закрашивал всю бумагу серым карандашом, а затем стирал графит резинкой, создавая что-то вроде чёрно-белого рисунка, но я подчеркиваю, никто нас этому не учил, а я была настолько невежественна (как и многие другие из нас!), что мне и в голову не приходило, что можно было прочитать одну из книг о том, как это делать».

Джун Ферлонг (натурщица в Ливерпульском художественном колледже): «Я начала работать в колледже в 17 лет. Единственный мир, который я знаю – это мир искусства. Я была его частью с 17 лет».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Первые несколько дней Джон потратил на то, чтобы осмотреться и найти единомышленников. Одним из его первых друзей – “взрослых” друзей – стал студент из Манчестера, Джефф Мохаммед, сын индуса и итальянки – высокий, крепкий и вызывающе оригинальный. Ему исполнилось двадцать пять, и он, как и Леннон, не особо интересовался колледжной наукой. Не то чтобы в обоих проявлялась зрелость или яркий талант. В течение первого курса Джон не превратился в нового Пабло Пикассо. Скорее напротив, первый год в колледже стал для него практически таким же тягостным, как и последний в школе “Кворри-Бэнк”.

Исключением был натурный класс, где позировала нагишом двадцатисемилетняя модель Джун Ферлонг. Но даже полностью раздетая, она умела одним взглядом усмирить хихикающих подростков, которые ежегодно появлялись в начале первого семестра, – и Джона в том числе. Когда Леннон, наконец, прекратил дурачиться, они с Джун подружились».

27 сентября 1957 г.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Во время учёбы в художественном колледже Джон подружился с сокурсником Биллом Харри».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Билл Харри – парень с длинными локонами, прошедший путь от бедного детства на Парламент-стрит до положения первого студента на отделении коммерческого дизайна».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Билл Харри рос в Ливерпуле, не в самой радужной обстановке, и видел в художественном колледже свой главный шанс в жизни».

Билл Харри: «Как-то раз я сидел в столовой и заметил одного парня. Я сразу же его выделил. Это было как явление: то, как он был одет, заставило меня оглянуться вокруг и увидеть, что все остальные студенты колледжа одеты более или менее одинаково, все конформисты. Полупальто и свитера с высоким воротом. Он же был одет почти как тедди-бой, с причёской а-ля Элвис Пресли, в замшевых туфлях и драповом пиджаке. Это было похоже на то, как если бы тедди-бой с улицы зашёл в незнакомое ему место, где все остальные были одеты одинаково. Я подумал, что надо подойти и познакомиться с ним поближе, и это был Джон».

Джон: «В Художественном колледже все принимали меня поначалy за тедди-боя. Потом я стал больше похож на художника, как все другие ученики колледжа, но по-прежнему одевался, как тедди-бой, во всё черное и узкие брюки. Артур Баллард, один из преподавателей, сказал, что мне следовало бы несколько изменить внешний вид и не носить такие вызывающе узкие джинсы. Он был славным малым, этот Артур Баллард, вступался за меня, когда меня хотели исключить. На самом деле я был не тедди, а рокер. А тедди-боем я только притворялся. Доведись мне встретить настоящего тедди, с цепями и с шай­кой, я бы со страха наделал в штаны. Но я был очень самоуверен­ным, носил что хотел».

Билл Харри: «Мы стали часто заходить с ним в паб за углом от колледжа искусств».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Билл был плодовитым журналистом-любителем, сочинителем и иллюстратором научно-фантастиче­ских “басен” и всеядным читателем. Он мог часами сидеть в пабе “Йе Крэк”, споря о Хенри Миллере и Керуаке, о поэтах-битниках, о Корсо и Ферлингетти».

Алан Клейсон (автор книги “Джон Леннон”): «Билл Харри был редактором и главным (или даже единственным) сотрудником ряда недолговечных и цир­кулировавших в узких кругах журналов, один из которых предназначался для музыкального магазина Фрэнка Хесси».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Когда они с Джоном сидели в “Крэке” – пабе в паре кварталов от колледжа, и обедали пивом с картошкой фри, Харри вдруг понял, что без своей маленькой толпы почитателей главный клоун их курса открылся с другой стороны: он очень ясно излагал свои мысли и, как оказалось, много читал».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «В лице Билла Харри Джон нашёл собеседника не отвлечен­ного и надменного, как большинство его однокурсников, а по­нимающего, дружелюбного и не лишенного чувства юмора. Билл уже знал о тяге Джона к сочинительству и сидя в “Йе Крэке” спросил, не может ли Джон что-либо прочесть».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Когда Харри услышал, что Леннон пишет стихи, он попросил показать ему что-нибудь».

Билл Харри: «Сначала он смутился. У меня сложилось впечатление, что он полагал, что писать стихи немного женственно, потому что у него был имидж крутого мачо. После некоторого нажима с моей стороны он уступил и вынул из кармана джинсов клочки бумаги и протянул мне. Это было довольно простое стихотворение, в котором был чисто британский юмор и комичность, и мне оно понравилось. Его стиль, особенно использование им языковых перлов, напомнили мне Анвина».

19 сентября 1957 г.

19 сентября 1957, Уилсон-холл.

16 сентября 1957 г.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Результаты экзаменов Джона Леннона оказались хуже, чем он ожидал. Он начал учиться в художественной школе, но даже не сдал экзамены по искусству, в чём у него был талант. Побджой, директор “Куорри-Бэнк”, говорит, что он едва не провалил их, а Джон десять лет спустя признался, что ему удалось скрыть результаты от Мими: она верила, что он сдал хотя бы один экзамен, и он позволил ей так думать. Но всё это не имело значения, потому что он был принят в Ливерпульский художественный колледж и 16 сентября 1957 года стоял на пороге совершенно новых событий».

Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Джон не совершил никакого великого подвига, поступив учиться в колледж искусств. В 50-е годы любой, у кого был хотя бы малейший проблеск креативных способностей, мог получить место в таком колледже, а заодно и щедрую стипендию. Считалось, что из этого большого количества поступивших лишь очень немногие будут заниматься настоящим искусством. Остальные станут учителями, дизайнерами и прочим в таком духе. По окончании обучения в колледже Джон должен был получить диплом по искусству и дизайну. Так как ему не полагалась стипендия до достижения им восемнадцатилетнего возраста, он полностью зависел от Мими, которая обеспечивала его и давала ему еженедельно 30 шиллингов на проезд и питание».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Первой проблемой оказалось то, что надеть. Кроме обязательного галстука художественной школы (сине-жёлто-чёрного), формы не было – ученики могли одеваться, как им нравилось. В первый день Джон хотел надеть джинсы и, чтобы избежать ссоры с Мими, надел их под брюки, которые снял на автобусной остановке напротив Мендипса. Вместо пиджака он надел блейзер “Куорри-Бэнк” с оторванным значком и поднятым воротником».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Тут никого не заставляли носить форму, как в школе, но в тот первый день, уверенный, что все будут смотреть только на него, Леннон вырядился в свой старый школьный пиджак (герб “Куорри-Бэнк” от нагрудного кармана Мими отпорола) – и надел тонкий галстук, не толще линейки, и узкие джинсы-дудочки».

Джон: «Я знал, что столкнусь там с толпой стариков, но считал, что должен всё-таки попытаться стать кем-то».

Аарон Тейлор-Джонсон в роли Джона Леннона в фильме “Мальчик из ниоткуда”.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «16 сентября, Джон Леннон угрюмо брёл по Хоуп-стрит к дверям художественного колледжа, и весь его вид буквально кричал: “Смотрите на меня! Смотрите! Смотрите!” Колледж, наследник викторианской эпохи, серый, с гулким эхом шагов на каменных лестницах, располагался прямо за огромным англиканским собором – великим ливерпульским долгостроем, который начали еще в 1904-м и всё никак не могли завершить».

Ливерпульский художественный колледж.

Рядом с художественным колледжем расположен Ливерпульский институт, в котором учились Пол Маккартни и Джордж Харрисон.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Он уже пытался отращивать баки, волосы стриг по “моде пятидесятых”, то есть довольно коротко, и выставлял напоказ небрежную набриолиненную чёлку. Позже те, кто познакомился с ним тогда, вспоминали, что выглядел Джон как тедди-бой – редкая птица в учебном заведении.

Если так, он явно промахнулся. Настоящие тедди-бои, тратившие все деньги на свои наряды – а денег-то у Джона и не было, – пребывали на дне образовательной системы и трудились на неквалифицированной работе, и явно не с ними он хотел оказаться в одной лодке. Скорее он пытался выглядеть как ветреный юный рокер, этакий английский Элвис».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «С первого же дня в колледже Джон Леннон почувствовал себя парией. Девушки в чёрных чулках и коротких пальто с капюшоном, юноши в американских пиджаках презритель­но косились на тедди-боя, одетого в светло-синий костюм эпохи короля Эдуарда и с галстуком-шнурком на шее. С за­дранным кверху длинным носом и вечно прищуренными небольшими миндалевидными глазами, он и в самом деле казался странным».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Конечно, Джон знал, что в колледже будут девушки, но, пока он там не оказался, он, вероятно, даже близко не представлял себе, как они изменят все его будни. В мужской средней школе “Куорри-Бэнк” тестостерон хлестал из учеников полноводной рекой, в которой те утопали по колено. А теперь Джон смотрел по сторонам, и куда ни глянь, девушки, девушки, прелестные девушки, и их волосы пахнут шампунем, и рядом с ними словно легче дышать. Вот одни, уверенные в себе, в странных одеяниях, сшитых своими руками, – изучают дизайн и моду. Вот прилежные юные леди, поджав губки, корпят над шрифтами и каллиграфией. А есть ещё серьёзные, претенциозные битницы с ног до головы в чёрном, которым сто лет не сдался такой глупый болтун.

На уроках ему предстояло сидеть в классе рядом с девушкой – впервые с тех пор, как ему исполнилось одиннадцать. Может быть, другим мальчикам, воспитанным в такой среде, было бы трудно, но только не Джону. Спасибо вам, “пять сильных сестёр Стэнли”! Он находил общий язык с женщинами любого возраста. Джон немедленно понял, что здесь, в художественном колледже, немало девушек, за которыми стоит приударить (закрыв глаза на то, что в Вултоне у него была Барбара)».

Род Дэвис (участник группы “Куорримен”): «Я перестал регулярно общаться с Джоном в конце июля 1957-го, когда Джон оставил школу и поступил в художественный колледж. Я ушёл из группы в середине 1957 года. В конце учебного года, когда тебе исполнилось пятнадцать, ты мог уйти из школы, если бы захотел. Другие ребята ушли из школы “Куорри-Бэнк”, Пит Шоттон и Эрик Гриффитс. Я остался в школе “Куорри-Бэнк”, а все остальные ушли. Эрик пошёл учиться на инженера, стал учеником в Английской электрической компании, Пит стал курсантом полиции, а Джон пошёл в художественный колледж. Я видел его время от времени. Хотя я и играл в группе, мы с Джоном никогда не были близкими друзьями. Я жил по другую сторону холма от него, в Вултоне. Так что потерял связь с Джоном, хотя время от времени сталкивался с ним».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «В это же время ряды ливерпульских студентов, поступивших в колледжи, пополнил Ричи Старки. Странно, но факт. Начиная со второго года своего пятилетнего обучения в компании “Хант и Сын”, он должен был посещать курсы инженерного дела с учёбой неполный день, чтобы получить удостоверение национального образца. Несмотря на то, что Ричи ненавидел школу, он был рад пойти в неё, потому что это был выходной день – один день в неделю вдали от фабрики, выходной, почти выходной.

Он поехал на автобусе в Эгберт, в район, где надеялся когда-нибудь жить, сразу за Ливерпульским крикетным клубом, и присоединился к студентам, направлявшимся в технический колледж Риверсдейла. Колледж поощрял таких студентов переходить на постоянное вечернее обучение, но Ричи не собирался этого делать. Он показывался им на глаза в рабочий день, но не собирался отказываться от своего досуга: он хотел гулять, играть на барабанах с Эдди Клейтоном, выпивать и веселиться с Роем Трэффордом (прим. – близкий друг Ринго, участник “Скиффл-группы Эдди Клейтона”)».

14 сентября 1957 г.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Пол получил аттестат зрелости и в этом учебном году ему предстояло перейти в следующий класс. Он подумывал о том, чтобы совсем бросить школу – и в свои 15 лет он мог бы это сделать. Джим был уверен, что Пол намеренно завалил латынь, потому что он так настаивал на том, что это необходимо для поступления в университет – достижение, которым гордятся семьи из рабочего класса».

Джеймс “Джим” Маккартни: «Пол всегда был хорош в латыни, но когда я сказал, что латынь понадобится ему для поступления в университет, он начал сбавлять обороты. Когда Пол понял, что у меня на уме, он стал хуже учиться».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Джим был уверен, что Полу следует остаться в школе, и в Институте придерживались того же мнения; хотя это заставило Пола ещё сильнее задуматься об уходе, он этого не сделал, потому что не представлял, чем будет заниматься, и хотел как можно больше времени уделять игре на гитаре».

31 августа 1957 г.

Род Дэвис (участник группы “Куорримен”): «30 августа вышли результаты аттестата зрелости. Сегодня днём увиделся в Вултоне с Джоном, и он провалил почти все, хотя, кажется, его это не волнует. Он сказал, что подумывает пойти в художественную школу, но с очевидным отсутствием у него положительных оценок, что не удивительно, поскольку во время последнего учебного года он явно не усердствовал в школе, кому-то придется выкручивать руки, чтобы его приняли. Если бы его пригласили на собеседование, то он смог бы показать им свои рисунки, и, возможно, кто-нибудь бы обнаружил, что у него есть настоящий талант, и предоставил бы ему место, несмотря на его низкие отметки».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Для Мими Ливерпульский художественный колледж был манной небесной. “Любая гавань в бурю хороша”, – заявила она в своем духе. У Джона других идей не возникло, искать работу его совершенно не тянуло, а потому он решил – слова эти, вероятно, первой озвучила Мими – “приткнуть себя хоть куда-то”. Другого мотива он так и не признал. Один его знакомый, постарше, уже поступил в этот колледж и рассказал ему, что раз в неделю у них будет натурный класс, где рисуют голых женщин. Звучало заманчиво.

Мистер Побджой из “Куорри-Бэнк” написал своему самому трудному ученику далеко не самую погибельную характеристику: “У этого молодого человека в течение многих лет отмечались проблемы с дисциплиной, однако, я полагаю, он не утратил шанса исправиться и действительно может стать ответственным взрослым человеком, способным далеко пойти”. Так что Джон Леннон достал из шкафа в Мендипсе лучший костюм дяди Джорджа, заботливо сохранённый Мими, повязал галстук, сел на автобус и отправился в центр Ливерпуля. “Ну, хоть на собеседование явится в приличном виде”, – подумала Мими, беря на себя обязательства содержать племянника ещё целых два года».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Наконец пришел день, когда Джону надо было отправ­ляться в колледж на собеседование. Мими заставила его надеть белую рубаш­ку, галстук и старый костюм Джорджа Смита. Затем, заста­вив пообещать, что он будет себя хорошо вести, и не будет жевать жвачку во время собеседования, она проводила его до дверей колледжа».

Мими: «Он запросто мог бы отправиться гу­лять и истратить на что-нибудь другое те деньги, что я дала ему на автобус. И потом, я не была уверена, что без меня он сам найдет дорогу. По­нимаете, Джон почти никогда не бывал в городе. Он был в Ливерпуле всего лишь несколько раз и ездил только одним автобусом – в магазин, где он покупал игрушечные автомобильчики».

Филипп Норман (автор книги “Кричите! Правдивая история ‘Битлз’”): «Хоуп-стрит делит пополам старую, элегантную часть Ливер­пуля, где отлитые из металла буквы в концах улиц увековечи­вают знаменитые династии корабелов – Кэннинг, Родни, Роско и Хаскиссон. В 1957 году весь район вокруг художественного колледжа был наводнен художниками, скульпторами, поэтами и писателями, нашедшими себе прибежище среди контор мелких бизнесменов, ночлежек, тряпичных магазинов и питейных заве­дений Вест-Индской компании. Англиканский кафедральный собор был ещё не достроен, и основную эстетическую достопримечательность составляла столовая филармонии – паб, отде­ланный корабелами “Кьюнард Компани” хрусталем и красным деревом. Даже писсуары для джентльменов были высечены из розового мрамора».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Подойдя к зданию на Хоуп-стрит, в котором располагался колледж, Джон увидел других абитуриентов, и ему стало не по себе: он распихал свои работы кое-как, а все остальные держали в руках безупречные картонные папки с аккуратно разло­женными портфолио. Но собеседование прошло удачно, и Джона зачислили».

Джон: «Закончив школу “Куорри-Бэнк”, я поступил в Ливерпульский колледж искусств, надеясь, что когда-нибудь смогу рисовать шикарных девчонок для рекламы зубной пасты».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «После того как мы с Джоном завершили свою карьеру в “Куорри-Бэнк”, завалив все выпускные экзамены, ни у него, ни у меня не было ни малейшего представления о том, что нам делать дальше. Впрочем, благодаря энергичному проталкиванию и поддержке Мими, Джон все же умудрился со скрипом попасть в Ливерпульский художественный колледж. Я же, тем временем, по настоянию родителей, подал заявление с просьбой о восстановлении меня в старший класс “Куорри-Бэнк”. Но, к моему облегчению, мистер Побджой заявил, что не видит никаких перспектив в моём “оставании на второй год”. А в итоге все кончилось, к удивлению всех, в том числе и меня самого, поступлением в ливерпульский полицейский колледж. Такой весьма непроизвольный выбор был инспирирован, главным образом, брошюрой этого колледжа, полной фотографий кадетов, играющих в снукер и плещущихся в большом бассейне. Это обещало весёлое времяпрепровождение.

Я вовсе не горел желанием действительно стать полицейским, но нужно отметить, что тогда само отношение к этой профессии было совсем не таким отрицательным, как в наши дни. Дети тех лет всё ещё питали иллюзии по поводу традиционного образа дружелюбного и всегда готового помочь английского “бобби”. И, во всяком случае, отец Найджела Уолли был одновременно и офицером, и джентльменом».

Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Мими почувствовала громадное облегчение, когда Джона приняли в колледж. Впоследствии многие учителя жа­лели об этом, иные считали, что у парня нет ни тени художественного та­ланта, что он просто бездельник, что он никогда не найдет работы и поэ­тому лучше его сразу выгнать».

Анатолий Максимов (автор книги “Маккартни. День за днём”): «В кемпинге “Батлинз” Пол с Майком приняли участие в конкурсе народных талантов. Они исполнили дуэтом песню “Прощай, любовь” (Bye Bye Love), а затем Пол спел “Долговязую Салли” (Long Tall Sally)».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «В то лето Бетт и Майк Роббинс (прим. – Элизабет “Бетт” – двоюродная сестра Пола, в замужестве Роббинс) работали в доме отдыха “Батлинз” в Файли, на восточном побережье Йоркшира. Они устроили семью Маккартни на семь дней. Майк работал организатором развлечений, а Бетт – помощником: именно её веселый голос каждое утро звучал над домом отдыха: “Просыпайтесь, просыпайтесь! Проснитесь и пойте, отдыхающие!”. Майк Роббинс три раза в неделю устраивал утренние прослушивания для отдыхающих, желающих попытать счастья в Национальном конкурсе талантов “Батлинз” (спонсируемом газетой “Пипл”)».

Майк Маккартни (брат Пола Маккартни): «В то время проводились конкурсы народных талантов. Каждый, кто мог лучше других станцевать, спеть, сыграть на гитаре или ещё что-либо такое, мог получить приз 5 тысяч фунтов. Пол стал готовить номер в духе Литл Ричарда и “Эверли Бразерс”. По моим представлениям он был уже бывалый человек.

Пол забросил гитару на плечо и отправился на конкурс, прихватив и меня с собой. Организатор конкурса Майк Роббинс был на сцене, и Пол на­правился прямиком к нему. Продюсер его тут же представил собравшейся публике: “Леди и джентльмены! Давайте поаплодируем молодому таланту! На сцене – Пол Маккартни! Попросим!”. Раздались аплодисменты и тут братец вдруг что-то прошептал на ухо продюсеру, и тот выдал ещё одну ти­раду: “Посмотрите на этих школьников. Сегодня вместе с ним и младший брат Пола – Майк, который только вчера вышел из госпиталя (я сломал руку). Братья собираются исполнить свой номер! Попросим!”. Я тоже взо­брался на сцену. “Какую песню будете исполнять, молодые люди?” – спросил ведущий. “П-п-п-прощай, любовь. Братья Эверли”, – волнуясь, про­лепетал Пол и мы запели песню. Когда аплодисменты стихли, к Полу вернулась уверенность, он отодвинул меня и сразу же исполнил номер “Литл Ричарда”, песню “Долговязую Салли”».

Пол: «Впервые я спел на сцене песню “Долговязая Салли”, когда мне было лет 14 или 11, не помню. Мы с родителями отдыхали в кемпинге “Батлинз”, а в нём устраивались конкурсы талантов. Один из наших дальних родственников был организатором этого конкурса, он и позвал нас на сцену. Я прихватил с собой гитару, хотя не знаю, играл ли я тогда на ней. Я вышел с братом Майклом, который очень бледно выглядел – он только что оправился после перелома руки, поэтому вышел с белой повязкой. Мы спели одну песню из репертуара группы “Братья Эверли”, кажется, “До свидания, любовь”, а закончили выступление песней “Долговязая Салли”. Полагаю, что нет лучшего номера для концовки выступлений, чем “Долговязая Салли”. Однажды мы спели в конце другую песню – “Что я говорю”, но она быстро забывалась. Потом я часто исполнял необычный вариант песни “Эй, Роб”, но ни та, ни другая не превзошли “Салли”, поэтому я и сейчас пою её».

Майк Маккартни: «Это был первый и последний раз, когда братья Маккартни выступали вместе на публичном концерте. Мы имели успех и после выступления обнаружили нашу первую поклонницу. Её звали Анжелой. Я это хорошо помню, потому что она обратила внимание именно на меня. И это самое интересное, что ей больше понравился я, и Пола это удивляло: почему это такие красивые создания смотрят на такого гадкого утенка, каким был я (он даже вскрывал их письма ко мне). Теперь-то я знаю, почему…».

Анатолий Максимов (автор книги “Маккартни. День за днём”): «На этом концерте братья Маккартни выступали под псевдонимом “Близнецы Нарк”, который Пол использовал ещё раз 23 и 24 апреля 1960 года для своего совместного выступления с Джоном Ленноном в пабе “Лиса и гончие” (паб принадлежал семье двоюродной сестры Пола – Элизабет Роббинс)».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «По каким бы критериям ни оценивались участники, Маккартни – в одиночном исполнении или дуэтом – они не прошли дальше в конкурсе. Однако именно здесь, примерно в последний день августа 1957 года, в театре “Джейэти”, расположенном в доме отдыха “Батлинз”, а не в клубе “Пещера”, Пол Маккартни впервые появился на сцене в качестве рок-н-ролльщика».

20 августа 1957 г.

Род Дэвис (участник группы “Куорримен”): «20 августа во второй половине дня я поехал на велосипеде на Пенни-Лейн, и зашел в магазин “НЕМС”, чтобы посмотреть, пришла ли для меня пластинка Джонни Дункана с песней “Последний поезд до Сан-Фернандо”. Мне ответили, что сейчас нельзя её приобрести в качестве сингла, поэтому мне придется купить пластинку с четырьмя песнями, которая обошлась мне в два раза дороже».

Род Дэвис: «Я сфотографировал парикмахерскую и газетные киоски на Пенни-Лейн. По-моему, вышло довольно хорошо».

Род Дэвис (участник группы “Куорримен”): «На обратном пути я заехал в Калдерстонс-парк, где на берегу расположились Джон, Пит, Лен и Айвен. Джон, как обычно, с губной гармошкой. Они пытались уговорить меня поплавать в лодке по озеру, но я спешил, так как только что купил себе пластинку и ноты.

Джон рассказал мне, что выступление в “Пещере” [7 августа], которое я пропустил, находясь на каникулах, прошло неплохо, и ему удалось вставить пару рок-номеров! Может быть, в тот день Алана Ситнера не было поблизости, раз он вышел сухим из воды».

Калдерстонс-парк.