10 декабря 1970 г.

Кит Бэдман (автор книги “Календарь ‘Битлз’, Том 2: После распада”): «В четверг 10 декабря в Англии, в выпуске программы “Самые популярные” ведущий Тони Блэкбёрн представил песню Джорджа “Всё должно пройти” (All Things Must Pass)».

8 декабря 1970 г.

Кит Бэдман (автор книги “Календарь ‘Битлз’, Том 2: После распада”): «Во вторник 8 декабря Ян Веннер для журнала “Роллинг Стоун” взял удивительно откровенное интервью у Джона в его съемной квартире в нью-йоркском Гринвич-Виллидж.

Среди множества противоречивых высказываний Джона о своей бывшей группе он называет следующее: “Большие ублюдки, вот кем были ‘Битлз’. Ты должен быть ублюдком, чтобы добиться успеха, это факт, а ‘Битлз’ – самые большие ублюдки на земле!”

Об альбоме Джорджа “Всё должно пройти” (All Things Must Pass): “Полагаю, он хорош, но лично я бы дома не стал слушать такую музыку; я не хочу задевать чувства Джорджа; я не знаю, что сказать по этому поводу”.

Об альбоме Пола Маккартни: “Думаю, что альбом Пола – это чушь собачья! Я думаю, он запишет альбом получше, когда проникнется им”.

Об альбоме Ринго “Много грусти” (Beaucoups Of Blues): “Я думаю, это хорошая пластинка, но я бы её не купил. Я был рад и не испытывал такого смущения, как с его первой пластинкой”.

О распаде “Битлз”, подразумевая, что он был первым, кто ушёл: “Мы с Полом обсуждали кое-что в офисе, и Пол сказал что-то о том, что ‘Битлз’ что-то делают, а я повторял: ‘Нет, нет, нет’ на всё, что он говорил. И, конечно, наступил момент, когда я должен был что-то сказать, и Пол спросил: ‘Что ты имеешь в виду?’ и я ответил: ‘Я имею в виду, что группа закончилась. Я ухожу’. Не знаю, сказал ли Пол ‘Никому не говори’, но он был чертовски рад, что я не собираюсь этого делать. Он сказал: ‘О, это значит, что на самом деле ничего не произошло, если ты не собираешься ничего говорить’. Похоже, он действительно понимал, что это его последняя работа, и шесть месяцев спустя он опубликует всё, что угодно”.

Пространные интервью будут опубликованы в двух частях журнала “Роллинг Стоун” от 21 января и 4 февраля 1971 года. Позже все интервью будет переизданы в виде книги “Леннон вспоминает”. Позже Джон подверг критике Веннера за публикацию интервью в виде книги без его согласия».

Йоко (2000 г.): «В 1970 году весь мир был против Джона – начиная с его друзей. Несмотря на то, что они были женаты уже больше года, пресса по-прежнему сходила с ума по этому поводу. “Он женат на женщине, которая старше его на восемь лет” – такой была стандартная фраза. Меня за глаза называли от “япошки” и “узкоглазой” до “суки”. В общем, мир решил, что Джон сошёл с ума. И он чувствовал это давление. Он пытался игнорировать атаки и посылал миру положительные вибрации. Но в этом интервью Джон даёт отпор, и тем самым оказывает себе медвежью услугу. Нетактичный, нерасчётливый, и на этот раз даже не особо остроумный. Но, к удивлению, он всё равно, без преувеличения, был совершенно мил и забавен. Таким вот был Джон.

Ян – двадцатичетырёхлетний гений, играл для разнообразия “правильного парня”. Я была близким другом, смеющимся к месту и не к месту. Это всё, что мы могли сделать перед лицом красноречия Джона, лившегося без остановки. Не было никого похожего на него и никогда не будет. Мне его не хватает.

Я слышу, как Джон говорит: “Ну-ка, ребята, засуньте-ка всё это в свою премилую сами-знаете-что. Вы слишком зажрались”».

Ян Веннер (издатель журнала “Роллинг Стоун”): «Оглядываясь назад, я понимаю, что это интервью страдает от неопытности интервьюера – от недостатков как в методологии, так и в системном подходе. Пожалуй, именно поэтому разговор с Джоном Ленноном и сама атмосфера встречи были столь страстными, раскованными и искренними.

Мне было двадцать четыре, Джону – тридцать. Это не было подробным обсуждением старых песен или событий прошлого. У нас получился искренний, часто болезненный комментарий на свежие и насущные темы, создавший автопортрет артиста, подобного которому я не встречал раньше.

Мне повезло с первых лет существования журнала “Роллинг Стоун” быть облагодетельствованным дружбой с Джоном и Йоко. Началось всё с публикации в “Роллинг Стоун” их обнажённых на фотографии “Два девственника”. Мы поддерживали их марши мира и сольные альбомы. Так и возникли взаимоотношения, приведшие к интервью в “Роллинг Стоун”.

Благодаря тому, что только что закончивший “первичную терапию” Джон чувствовал потребность “поведать некую истину”, благодаря тому, что он видел во мне и журнале “Роллинг Стоун” благожелательность и отзывчивость, Джон раскрылся здесь со всей непосредственностью и страстностью и безо всякой осторожной осмотрительности, хотя и делал это впервые.

Наша беседа проходила в офисе его бизнес-менеджера в Нью-Йорке, в самом центре музыкального бизнеса – на Бродвее. Это был обшитый панелями зал заседаний Аллена Кляйна, который в те дни руководил “Эппл Рекордз”.

С нами была Йоко. Она принимала живое участие в беседе, то и дело вставляя замечания и помогая нам с Джоном, когда мы не совсем понимали друг друга. Именно в этой беседе словоохотливый Джон впервые после распада “Битлз” излил свою душу. Это было событие огромной важно­сти, потому что Джон до той поры ни разу не давал подобных интервью – никогда. В этом интервью он вышел за рамки рукотворного битловского образа и высказался, взорваться и наконец-то расска­зал о себе и о своём опыте, обо всём том, что или скрывалось, или умалчивалось, или говорилось в крайне урезанной, смягченной форме.

На протяжении ряда лет люди видели его урывками, мель­ком, слышали его экстравагантные заявления, например, что он более популярен, чем Христос, или о каких-то там трениях с Её Величеством. Но его сар­казм и серьёзность неизменно замалчивались, не говоря уже о его глубочайшей неудовлетворённости тем, что он по-пре­жнему Битл. Как его там называли – “Умный Битл”? Всё бурлило, не выходя на поверхность – это видно на протяжении всей его жизни; всё, о чём он размышлял, во что пытался вникнуть – начиная ещё с его школьных сочи­нений. И всё это рвалось наружу, искало выхода, но никому до этого не удавалось получить у него такое интервью, поэто­му вопросов к нему было великое множество. Каково оно – быть одним из “Битлз”? Кто автор той или иной песни? О чём каждая из них?

Отношения со средствами массовой информации у него были довольно хорошие. Он был восприимчив, любил привлекать к себе внимание, ему нравилась известность, и у него было то, о чём он хотел говорить и говорить: борьба за мир. Он любил говорить, и это интервью получилось замечатель­ное – яркое и искреннее. И ещё он любил, чтобы его пластинки продавались и возглавляли чарты – об этом он тоже говорил со всей от­кровенностью. Он обожал давать интервью, обожал журна­листов. Он с трудом переносил дураков, а среди журналис­тов немало дураков, но он обращался с ними вежливо и изящно, и, разумеется, “Битлз” по-прежнему оставались ро­мантическим пряничным мифом. Публикация интервью в журнале “Роллинг Стоун” была первым случаем, когда кто-либо из “Битлз”, не говоря уже об их основателе и лидере, вышел за границу их охраняемого мира и сказал слово правды. Рас­полагая благожелательным подспорьем в моём лице и в лице журнала, Джон излил эту правду с той естественностью, на­стойчивостью и даже несдержанностью, которые свойствен­ны первой исповеди. Он дал развёрнутый комментарий по поводу животрепещущих и жизненно важных тем, испол­ненный страсти и мысли, которые наполняли почти всё, что он делал. Это был поистине уникальный автопортрет худож­ника, подобного которому мне с тех пор больше видеть не доводилось.

Люди обожествляли Джона. Его преследовала никсоновская администрация, а ещё раньше предавали анафеме религиозные фанатики, поэтому симпатии были на его стороне. Люди неизменно толковали сомнения в его пользу. Сколь безумными ни казались нам эти “мешкизмы” и “постельные акции”, люди, как мне кажется, рассуждали: “Ну, вы же знаете Джона, он чудак, но он никому не причиняет зла”, и людям он нравился. Он не казался им человеком, который замышляет что-то против них, делает вид, что не желает светиться в газетах, а на самом деле проводит широкомасштабную пиар-кампанию, одним словом, ничего общего со всей этой пакостью, которую мы наблюдаем сегодня.

Я убежден, что у него была-таки пара-тройка секретов, но всё же он был удивительно открытым человеком. Я думаю, он рассуждал так: “Ну, какой смысл лгать?” Он был беззавет­но предан своей идее открытости и честности, какой бы бо­лезненной ни была правда. Он был эмоциональным и пере­менчивым человеком, которого кое-какие вещи буквально бесили. Он ненавидел лицемерие и шёл на всё ради того, что­бы его заклеймить.

Я думаю, что люди не знают или не помнят, насколько болезненно всё это было для него. И насколько глубоко он всё это переживал, и как важен был для него этот призыв к миру и любви и прочим подобным ценностям. Обратите внимание, о чём он писал и в эпоху “Битлз”, и в последующие годы славы. “Всё, что тебе нужно – это любовь” – тут и кон­цепция и лейтмотив, и об этом не следует забывать нико­гда. Он был Бертраном Расселом, Альбертом Эйштейном, он был гением, человеком идеи, до конца преданным делу мира и братства людей.

Это фундаментальное интервью мы провели в Нью-Йорке 8 декабря 1970 года.

– О, у тебя заметки и всё такое, – сказал Джон. – Что ж, нам пора переходить к делу, не так ли? Дай мне бумагу, на которой я буду чиркать. С чего начать? Не стесняйся.

Джон взял инициативу в свои руки. Это было больше похоже на то, что он хотел сказать, чем на то, что я хотел спросить. Я не ожидал такого бурного проявления эмоций с его стороны, его гнева и горечи по поводу стольких моментов, начиная с детства и учителей, которые не признавали его таланта и потенциальной гениальности, и заканчивая неприятием Йоко его коллегами по “Битлз”, поклонниками и прессой. Джон говорил недружелюбным, иногда резким тоном. Я думаю, это было следствием его ливерпульского воспитания. Он быстро выходил из себя. Ему нужно было дать отпор, чтобы на него обратили внимание. Он также обладал непогрешимым чувством юмора, острота которого подавляла всякую потребность быть вежливым или добрым.

Джон рассказал о своих первых днях в Лондоне, когда “Битлз” и “Стоунз” правили ночной жизнью; о своей дружбе с Миком; о знакомстве с Бобом Диланом; о своих галлюцинированиях под ЛСД; о сочинении песен с Полом; о своих любимых песнях; об отдыхе с Брайеном Эпстайном – их менеджером-геем; о своей любви к поэту Чаку Берри. Также было разрушено множество мифов. “Гастроли ‘Битлз’ были похожи на ‘Сатирикон’ Феллини. У нас был такой имидж, но гастроли были совсем другими, полными дури, шлюх и черт знает чего ещё”. Но больше всего внимания привлекло то, что он сказал о Поле. Они вели борьбу за контроль над бизнесом “Битлз”, и Аллен Кляйн вошёл в противостояние с родственниками Маккартни – семьей Истманов, отцом и сыном, которые были известными юристами в сфере развлечений. Джон с уважением относился к таланту Пола и их партнёрским отношениям, но это был развод на глазах у всех, и он хотел высказать кое-что довольно неприятное.

Джон выпускал свой первый сольный альбом, ставший экстраординарным откровением о самом себе. В то время никто не записывал такие интимные альбомы. Конечно, никто из таких же знаменитых как он не осмелился бы на это. Во многих отношениях это было болезненно, пугающе и тревожно. Чтобы лучше понять содержание интервью, вам следует внимательно прослушать этот альбом… и наоборот. Альбом был потрясающим. Одна из его величайших работ. Он хотел сказать правду. На протяжении всей своей жизни Джон испытывал острую потребность говорить правду. Когда он был Битлом, ему не позволяли говорить о том, что он чувствовал, и, поскольку он многое из этого скрывал, теперь он хотел высказаться. Получив свободу благодаря терапии и своему новому альбому, он был готов взорваться. В интервью он объяснил, что перестал писать о внешних ситуациях и историях и теперь пишет о себе. Он был в поисках самого себя, в поисках мира и любви. Интервью, как и альбом, стало эпитафией “Битлз” и их особому миру, в котором мы все хотели жить:

Мечта закончилась. Что я могу сказать? Мечта закончилась, вчера.

Я был ткачом грёз, но теперь я переродился.

Я был Моржом, но теперь я Джон. Так что, дорогие друзья,

Просто продолжайте в том же духе – мечта закончилась.

В интервью он сказал мне: “Я говорю не только о ‘Битлз’, я говорю о поколении. Всё закончилось, и мы должны – лично я должен – вернуться к так называемой реальности”. Что это была за мечта. Но если это была мечта, то почему она никак не забывается? Сколько ещё было моментов, связанных с концом шестидесятых? Последний вопрос, который я задал, был: “У тебя есть представление о том ‘Когда тебе будет шестьдесят четыре’?” Он ответил: “Надеюсь, что мы будем милой пожилой парой, живущей у берегов Ирландии, просматривающей наш памятный альбом безумия”.

Я назвал интервью “Леннон вспоминает” в честь только что опубликованных мемуаров “Хрущев вспоминает”. Мне понравилась прямая связь с Лениным, и я не мог придумать ничего лучше. Из-за своего гнева в то время он сосредоточился на тёмной стороне. Он описывает изнанку невиданного, закрытого мира. Каким бы несовершенным и неполным ни было это интервью, оно остается мемуарами Леннона о “Битлз”.

Пол был задет больше всех. В более позднем интервью “Роллинг Стоун” он сказал: “Я сел и вчитался в каждый абзац, в каждое предложение. И в то время я думал, что это я. Именно такой я и есть. Он так хорошо меня запечатлел. Я говнюк”.

В течение многих лет у меня были непростые отношения с Полом, потому что я был прислужником в этом “последнем завещании” Джона. Уверен, что Джон хотел бы взять свои слова обратно. Он начал называть это интервью “Леннон сожалеет”. Но всё это было правдой, его правдой, и прочитать это – значит понять это и узнать Джона Леннона.

На “Роллинг Стоун” обратили внимание более, чем когда-либо, в очередной раз благодаря Джону и Йоко. Следующей осенью мы опубликовали интервью в виде книги вопреки желанию Джона. Это не было юридической или финансовой проблемой, поскольку у меня было на это полное право. Я подозреваю, что Джон не ожидал такой реакции на это интервью. Он причинил боль и унизил людей, которых знал и которые помогали ему. Позже он сказал: “Это просто я распустил язык. Я могу сказать всё, что угодно. Я даже не могу этого вспомнить”».

Интервью Джона Леннона Яну Веннеру для журнала “Роллинг Стоун”:

Джон: О, у тебя заметки и всё такое.

Ян Веннер: Да.

Джон: Тогда нам нужно сделать, как положено.

Ян Веннер: (даёт мне бумагу, чтобы почеркаться).

Джон: Когда закончишь с первой, я у тебя её заберу. С чего начнём? Не робей.

Ян Веннер: Я и не робею. Как ты оцениваешь свой альбом?

Джон: Полагаю, что это лучшее, что я когда-либо сделал. Думаю, что он реалистичный и соответствует моему образу, который формировался на протяжении многих лет моей жизни. Песни “Я – неудачник” (I’m A Loser), “На помощь!” (Help!), “Земляничные поляны навсегда” (Strawberry Fields Forever) – все они очень личные. Я всегда писал о себе, когда мог. На самом деле мне никогда не нравилось писать песни от третьего лица о людях, которые живут в железобетонных квартирах, и тому подобном. Мне нравится музыка от первого лица. Но из-за моих пристрастий и многого другого я только время от времени писал о себе. Теперь я написал всё о себе, и именно поэтому мне это нравится. Это я! И никто другой. Вот почему мне он нравится. Он о настоящем, вот и всё.

На самом деле, я не знаю ничего другого, и те несколько настоящих песен, которые я когда-либо написал, были такими, как “На помощь!” (Help!) и “Земляничные поляны навсегда” (Strawberry Fields Forever). Не могу вспомнить их все. Я всегда считал их своими лучшими песнями. Это те, которые я написал, основываясь на собственном опыте, а не проецируя себя на ситуацию и не сочиняя красивую историю об этом. Я всегда считал это фальшивкой, но находил повод сделать это, потому что был настолько зациклен, что не мог даже думать о себе.

Ян Веннер: На этом альбоме практически нет никаких образов.

Джон: Потому что у меня их не было. В моей голове не было галлюцинаций. Никаких “газетных такси”. На самом деле, это слова Пола. Я сознательно писал стихи, и это осознанная поэзия. Но поэзия на этом альбоме превосходит всё, что я когда-либо делал, потому что в нём нет самоограничений. У меня было меньше всего проблем с написанием песен за всё время.

Йоко: Здесь нет никакого дерьма.

Джон: Здесь нет никакого дерьма.

Ян Веннер: Аранжировки также просты и очень скудны.

Джон: Что ж, мне всегда нравился простой рок. Сейчас в Англии есть отличная песня “Я слышу, как ты стучишь” (I Hear You Knocking) (прим. – ритм-энд-блюзовая песня, написанная американским музыкантом Дэйвом Бартоломью; новоорлеанский ритм-энд-блюзовый певец Смайли Льюис впервые записал эту песню в 1955 году; в 1955 году достигла второго места в чарте синглов “Биллборд”; версия Дэйва Эдмундса в 1970 году в течение шести недель занимала первое место в британском чарте синглов и входила в топ-10 в нескольких других странах). Несколько месяцев назад мне понравилась “Душа в небеса” (Spirit In The Sky) (прим. – песня американского певца и автора песен Нормана Гринбаума, выпущенная в конце 1969 года; сингл стал золотым в Соединенных Штатах и достиг 3-го места в американском “Биллборд”, где продержался 15 недель; в 1970 году он также поднялся до 1-го места в чартах Великобритании, Австралии и Канады). Мне всегда нравился простой рок и ничего больше. Когда на меня повлияла кислота, я увлёкся психоделией, как и всё наше поколение, но на самом деле мне нравится рок-н-ролл, и я лучше всего выражаю себя в роке. У меня было несколько идей, что и как сделать это в песне “Мать”, но когда вы просто слушаете её, фортепиано делает всё за вас, а ваш разум может сделать всё остальное. Полагаю, что ритм-треки на этой пластинке такие же сложные, как и на любой другой, которую вы когда-либо слышали, если у вас есть слух.

Это всем известно. Любой музыкант скажет, что можно просто сыграть ноту на пианино, и в ней есть все гармоники. Они есть там. Какого чёрта, мне больше ничего не нужно было.

Ян Веннер: Как ты собирал воедино литанию в песне “Бог” (God)?

Джон: Что такое “литания”? (прим. – в христианстве молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний)

Ян Веннер: “Я не верю в волшебство”, – это последовательность утверждений.

Джон: Ну, как и многие другие слова, они просто слетели с моих губ. “Бог” (God) была составлена практически из трёх песен. У меня была идея, что “Бог – это понятие, с помощью которого мы измеряем боль”, так что, когда у есть такое слово, то просто садишься и поёшь первую мелодию, которая приходит на ум, и мелодия простая, потому что мне нравится такая музыка, тогда я просто включаюсь в неё . Это просто крутилось у меня в голове, и я справился с первыми тремя или четырьмя, а остальное просто всплыло само собой. Что бы ни приходило на ум.

Ян Веннер: Когда ты понял, что собираешься написать “Я не верю в ‘Битлз’”?

Джон: Не знаю, когда понял, что записываю всё то, во что не верю. Я мог бы продолжать, это было похоже на список рождественских открыток: на чём я закончу? Черчилль? Гувер? Я решил, что пора остановиться.

Йоко: Он хотел оставить что-то вроде “на ваше усмотрение”.

Джон: Да, я хотел оставить пробел, мол, просто заполняйте список сами: в кого вы не верите. Это просто вышло из-под контроля, и “Битлз” были последними, потому что я больше не верю в мифы, а “Битлз” это один из мифов.

Я не верю в это. Сон закончился. Я говорю не только о “Битлз”, я говорю о поколении. Всё кончено, и мы должны – лично я должен – вернуться к так называемой реальности.

Ян Веннер: Когда ты понял, что эта песня будет самой популярной в эфире?

Джон: Я этого не знал. Не знаю. Примерно через неделю я смогу сказать, что происходит, потому что они [радиостанции] начали играть “Посмотри на меня” (Look At Me), потому что это было легко, и они, вероятно, подумали, что это “Битлз” или что-то в этом роде. Так что я не уверен, что это то самое. Что ж, это то самое. [Песни] “Бог” (God) и “Герой рабочего класса” (Working Class Hero) – это, вероятно, лучшее, что есть на альбоме, это какие-то идеи или чувства.

Ян Веннер: Почему ты выбрал или сослался на Циммермана, а не на Дилана?

Джон: Потому что Дилан – это чушь собачья. Его зовут Циммерман. Видишь ли, в этом смысле я не верю ни в Дилана, ни в Тома Джонса. Его зовут Циммерман. Меня зовут не Джон Битл. Меня зовут Джон Леннон. Именно так.

Ян Веннер: Почему ты пометил этот отрывок в конце как “Мамочка мертва” (Mummy’s Dead)?

Джон: Потому что это то, что произошло. Все эти песни просто родились у меня. Я не сидел и не думал: “Я собираюсь написать о маме”, и я не сидел и не думал: “Я собираюсь написать об этом, о том или другом”. Все они вышли в свет, как лучшие работы, которые кто-либо когда-либо делал. Будь то статья или что-то ещё, это просто лучшие работы, которые выходят, и все они вышли, потому что у меня было время. Если вы в отпуске или проходите курс терапии, где бы вы ни были, если вы проводите время вместе… например, в Индии я написал последнюю серию лучших песен, таких как “Я так устал” (I’m So Tired) и “Твой блюз” (Yer Blues). Они довольно реалистичны, они обо мне. Они всегда поражали меня – как бы это сказать? Забавностью? Ироничностью? Тем, что я писал их якобы в присутствии гуру и медитировал по многу часов в день, сочиняя “Я так устал” и песни, полные такой боли, как “Твой блюз”, которые я имел в виду. Я был в лагере Махариши и писал “Я хочу умереть…”

Йоко: Так же, как “Холодная индейка” (Cold Turkey).

Джон: Да, и “Холодная индейка”. “Хочу умереть” я писал в лагере Махариши.

Ян Веннер: “Твой блюз” намеренно задумывалась как пародия на английскую блюзовую сцену?

Джон: Ну, отчасти. Я немного застенчив… мы все были немного застенчивы, “Битлз” были очень застенчивыми людьми в отношении пародии на американцев, что мы это делали и делаем.

Я знаю, что у нас сложился свой собственный стиль, но мы всё равно в некотором роде пародировали американскую музыку… Это интересно, потому что на заре существования в Англии все группы были похожи на Элвиса и группу сопровождения, а “Битлз” намеренно двигались не так, как Элвис. Такова была наша политика, потому что мы считали её глупой и дерьмовой. Затем появился Мик Джаггер и возродил “дерьмовые движения”, “шевеление задницей”. И тогда начали говорить, что “Битлз” устарели, потому что они не двигаются [на сцене]. Но мы сделали это сознательно.

Когда мы были моложе, мы двигались, прыгали и делали всё то, что они делают сейчас, например, выходили на сцену с сиденьями для унитаза, гадили и мочились. Именно этим мы и занимались в Гамбурге – громили всё вокруг. Пит Таунсенд не был в этом первым, это то, что ты делаешь, когда играешь шесть или семь часов подряд. Больше ничего не остается делать, поэтому ты громишь заведение и оскорбляешь всех подряд. Но потом нас привели в порядок, и мы всё это бросили… о чём мы начинали говорить, о чём ты спросил, о чём мы пели… о чём? Что было в начале?

Ян Веннер: Был ли “Твой блюз” (Yer Blues) намеренной пародией?

Джон: Да, я стеснялся петь блюз. В художественной школе мы все слушали Слипи Джона Эстеса (прим. – американский блюзовый певец, гитарист и автор песен) и всё такое, как и всех остальных, но петь – это было совсем другое дело. Я стесняюсь делать это.

Полагаю, что у Дилана это хорошо получается. Если он не уверен в себе, он вкладывает в это двойной смысл. Поэтому он уверен в своей популярности. Пол говорил: “Не называй её ‘Своим блюзом’, скажи прямо”. Но я был робок и выбрал “Твой блюз”. Думаю, что всё это уже в прошлом, потому что все музыканты… мы все преодолели это. Это чувство неловкости.

Йоко: Я думаю, что Джон, будучи Джоном, в некотором смысле немного несправедлив к своей музыке. Я хочу просто добавить несколько вещей… например, он может в течение часа или больше говорить о чём-нибудь. Вот что можно сказать о докторе Янове: если Джон влюбился – а он постоянно влюбляется во что угодно, от Мархараши до бог знает чего. Есть у него такая черта, что он просто влюбляется во всё подряд. Но это похоже на то, что он влюбился в какую-то девушку или что-то в этом роде и написал эту песню. В кого он влюбился, не очень важно, важен результат – это сама песня. Это очень важно.

Ян Веннер: Так, ты должен сказать, что такая песня, как “Так так так” (Well Well Well), связана с первичной терапией или теорией первичной терапии.

Джон: Почему?

Ян Веннер: Крик.

Джон: Нет, нет. Послушай “Холодную индейку” (Cold Turkey).

Йоко: Он уже там кричит.

Джон: Послушай “Танцуй твист и вопи” (Twist And Shout). Я не мог петь эту чёртову вещь, я просто кричал. Послушай её. “Воп-боп-а-лу-боп-а-воп-бам-бум” (прим. – строчка из хита Литтл Ричарды “Всё вперемешку” (Tutti Frutti)). Не путай терапию с музыкой.

Йоко: Я кричала.

Джон: В этом крике была вся суть Йоко. “Не волнуйся, Киоко” (Don’t Worry Kyoko) – это одна из лучших рок-н-ролльных записей, когда-либо созданных. Послушай её и поставь “Всё вперемешку” (Tutti Frutti). Послушай “Не волнуйся, Киоко” на другой стороне “Холодной индейки”.

Я отвлекаюсь от своих мыслей, но если кто-то, ориентированный на рок, послушает её материал, то поймёт, что она делает. Это просто фантастика. Это так же важно, как и всё то, что мы когда-либо делали, и это так же важно, как всё то, что когда-либо делали “Стоунз” или Таунсенд. Послушай это, и ты поймёшь, чего она добилась. В “Холодной индейке” я только приближаюсь к этому. Её музыка влияет на меня на тысячу процентов больше, чем кто-либо другой или что-либо ещё. Она создаёт музыку, подобную которой нельзя услышать на земле.

И когда музыканты играют с ней, они вдохновляются до глубины души. Не знаю, сколько раз они потом слушали её пластинку. У нас есть запись её выступления в лондонском “Лицеуме”, с ней играют пятнадцать или двадцать музыкантов, включая “Бонни Энд Дилейни” и чёртову уйму других. Мы слушали эти треки прошлой ночью. Это самая фантастическая музыка, которую я когда-либо слышал. Они, наверное, уехали и совсем забыли об этом. Это невероятно. Это на двадцать лет опережает своё время.

Никто не знает, что в первой песне трека Йоко есть момент, когда появляется гитара, и даже Йоко подумала, что это её голос, потому что мы исполнили все партии Йоко за один вечер, за всю сессию. За исключением трека с Орнетт Коулман, который мы записали, чтобы показать людям, что её открыли не “Битлз” и что она существует уже несколько лет. У нас есть её записи с Кейджем, Орнетт Коулман… в следующий раз мы собираемся выпустить [сборник] Йоко “Старые но Золотые”. Я включу её ещё раз и расскажу об этом позже.

В любом случае, возвращаемся ко мне.

Ян Веннер: Ты как-то сказал о “Холодной индейке”: “Это не песня, это дневник”.

Джон: Что ж, так оно и есть.

Йоко: Как и всё остальное.

Джон: В “Лицеуме” я объявил “Холодную индейку”, сказав: “Я хочу спеть песню о боли”. Так что боль и крик были до Янова. Я имею в виду, что Янов показал мне больше моей боли. Я прошёл с ним курс терапии, как уже говорил, и, наверное, стал по отношению ко всему более ненапряжённый.

Ян Веннер: Теперь ты менее параноидален?

Джон: Нет. Янов показал мне, как почувствовать свой страх и боль, поэтому я могу справляться с этим лучше, чем раньше, вот и всё. Я такой же, только есть выпускной клапан. Это не остаётся во мне, это купируется и уходит. Мне стало немного легче двигаться.

Ян Веннер: Какой у вас был опыт употребления героина?

Джон: Это было не слишком весело. Я никогда не кололся или что-то в этом роде. Мы немного нюхали, когда нам было по-настоящему больно.

Йоко: Мы не так уж много экспериментировали с героином.

Джон: Нам пришлось нелегко, и на меня столько всего свалилось, и на Йоко, особенно на Йоко. Например, Питер Браун у нас в офисе – и ты можешь включить это [в интервью] – после того, как мы вернулись через полгода, он подошёл и пожал мне руку, а с ней даже не поздоровался. Так происходит постоянно. И мы испытывали такую сильную боль, что должны были что-то с этим делать. Именно это и случилось с нами. Мы выбрали “Г” из-за того, что “Битлз” и другие делали с нами. Но мы с этим справились. Конечно, они делали всё это не нарочно, но это был целый период. Я не могу этого забыть.

Йоко: Знаешь, он сам продюсировал свои записи. Фил [Спектор], как ты знаешь, хорошо известен как очень квалифицированный специалист в области электроники и инженерного дела.

Джон: Но давай не будем умалять того, что он сделал, на что потратил много энергии и многому меня научил, и я бы использовал его снова.

Ян Веннер: Чему именно?

Джон: Ну, я многому научился на этом альбоме в техническом плане. Раньше мне не приходилось так много учиться. Обычно мы с Полом слушали, и нам не нужно было вслушиваться в каждый отдельный звук. На этот раз я узнал кое-что о басе, о том или ином треке, о том, где можно добиться большего, а где я что-то упустил в треке, и о некоторых технических моментах, которые в конечном итоге вызвали у меня раздражение. Но концепцией и всем в целом я доволен, да. Вот, собственно, и всё. Если я перейду к сути, то свихнусь, но мне это действительно нравится.

Ян Веннер: Когда ты записываешься, то стремишься к чувству или к совершенству звука?

Джон: Мне нравится и то, и другое. Я предпочитаю чувствовать. Большинство дублей записаны сразу, и в большинстве случаев я пел и играл их одновременно. Я терпеть не могу…

Ян Веннер: Наложений?

Джон: …когда сначала пишут ритм-трек, потом вокал, как это было раньше, но те времена, знаешь, канули в лету.

Ян Веннер: Альбом начинается с колоколов, почему?

Джон: Ну, в Калифорнии я, как обычно, смотрел телевизор, и там показывали старый фильм ужасов, и колокола звучали для меня именно так, как надо. Наверное, у меня они звучат по-другому, потому что на самом деле это замедленные колокола, которые используются в альбоме. Они просто так звучали, и я подумал, что вот так можно начать песню “Мать” (Mother). Я знал, что “Мать” будет первым треком, так что…

Ян Веннер: Ты сказал, что большинство песен написал в Калифорнии?

Джон: Ну, на самом деле, некоторые из них. На самом деле я написал “Мать” в Англии, песню “Изоляция” (Isolation) в Англии, как ещё несколько других. В Калифорнии я их закончил. Тебе придётся меня подталкивать, если хочешь больше подробностей. “Посмотри на меня” (Look At Me) была написана примерно во время выхода двойного альбома “Битлз”, знаешь, у меня просто тогда не получилось, есть несколько таких, которые валяются до поры до времени.

Ян Веннер: Ты говорил, что это будет первый “Первичный альбом” (Primal Album).

Джон: Когда я это сказал?

Ян Веннер: В Калифорнии. Ты отказался от этого?

Джон: Я не отказался от этого, просто “первичный” – это как ещё одно зеркало, понимаешь.

Йоко: Он в некотором роде похож на любого художника, потому что, я полагаю, он на самом деле хочет быть честным перед самим собой и перед альбомом. То, что он делает – это просто составляет что-то интересное – более или менее, или что-то в этом роде. Он действительно вкладывает в это себя, свою жизнь, понимаешь, подобно тому, например, когда он отправился в Индию, и на него оказал влияние Махариши.

Джон: Знаешь, это действительно похоже на то, как писатели приезжают в Сингапур, чтобы проникнуться его атмосферой. Так что, где бы я ни был, в этом смысле это своего рода “первичный” альбом. Это как альбом Джорджа – его первый альбом “Гита”.

Йоко: Это так важно. “Первобытный крик” – это зеркало, и он смотрел в это зеркало.

Ян Веннер: Когда вы приехали в Сан-Франциско, вы хотели дать этому рекламу, сказать: “Вот оно!”

Джон: Полагаю, что это то, через что люди проходят в начале такой терапии, потому что вы настолько поражены тем, что узнаете о себе, что думаете: “Ну, конечно, это что-то особенное, потому что это происходит со мною, и, должно быть, это случилось впервые”.

И это было то, к чему мы хотели прийти. Мне нужна причина, чтобы куда-то отправиться, иначе я слишком нервничаю, поэтому я успокаиваю себя. Так что это был хороший способ приехать в Сан-Франциско, чтобы увидеть тебя. У меня появилась цель: “Я собираюсь совершить какое-то действие, и это то, что мы собираемся сделать”. И мы усаживаемся и просто разговариваем.

Я всё ещё считаю, что терапия Янова великолепна, но не хочу превращать её в нечто грандиозное, как с Махариши. Ты был прав, когда посоветовали мне забыть о рекламе, и именно поэтому я даже не хочу говорить об этом слишком много, если люди знают, через что я прошел, и если они хотят узнать, то могут узнать, иначе всё вернётся к началу.

Ян Веннер: Ты же не хочешь, чтобы люди думали, что это единственное, чем следует заниматься.

Джон: Не думаю, что что-то другое сработало бы на мне. Но, конечно, я ещё не закончил с этим, это процесс, который продолжается. Мы занимаемся этим почти каждый день. Видишь ли, я на самом деле не хочу сейчас начинать большую тему первичной терапии, потому что это довольно деликатная тема. В двух словах первичная терапия позволила нам постоянно испытывать чувства, и эти чувства обычно заставляют плакать. Это всё. Раньше я ничего такого не чувствовал, вот и всё. Я блокировал свои чувства, а когда чувства прорываются наружу, ты плачешь. На самом деле всё очень просто.

Ян Веннер: По-твоему, помогла ли тебе психотерапия стать более хорошим певцом?

Джон: Возможно.

Ян Веннер: Как ты думаешь, на этом альбоме ты поёшь лучше?

Джон: Наверное, лучше, потому что я сам распоряжался своим временем. Я имею в виду, что дома я неплохо управляюсь с плёнками. На этот раз это был мой альбом, и мне было немного неловко перед Джорджем и Полом, потому что мы так хорошо знаем друг друга. Раньше мы были немного сверхкритичны друг к другу, поэтому часто сдерживали друг друга. А теперь у меня есть Йоко и Фил, поочередно и вместе, которые вроде как любят меня, чтобы я мог играть лучше, и я расслабился. Теперь у меня дома целая студия, и я думаю, что в следующий раз всё будет ещё лучше, потому что это меньше подавляет, чем ходить в “И-Эм-Ай”. Это так, но раскованность в пении появилась в “Холодной индейке” под влиянием пения Йоко. Как видишь, она не сдерживает своё горло.

Ян Веннер: На альбоме написано, что Йоко создает ветер?

Джон: Да. Ну, она исполняет ветер, она создаёт атмосферу. У неё музыкальный слух, и она может продюсировать рок-н-ролл. Она может продюсировать меня, что она и сделала в некоторых треках. Я не собираюсь говорить, что она сделала это, а он сделал то. Но когда на первом этапе Фил не смог прийти … не обязательно быть рождённым и вскормленным в рок-музыке, она понимает, когда бас звучит правильно, и когда кто-то играет не в такт, и когда у звукоинженера – у неё были с ним небольшие проблемы – когда звукоинженер подумал: “Ну и кто же это, чёрт возьми? Что она в этом понимает?” Так что, она делала это для меня.

Ян Веннер: Песня “Герой рабочего класса” звучит как одна из ранних песен Дилана.

Джон: Любой, кто поёт под гитару и поёт о чем-то серьёзном, как правило, звучит именно так. На меня это обязательно влияет, потому что это единственная настоящая фолк-музыка, которую я слушаю. Мне никогда не нравились сладкоголосые Джуди Коллинз, Баэз и всё такое. Так что единственная фолк-музыка, которую я знаю – это о шахтёрах из Ньюкасла или о Дилане. В этом смысле на меня это влияет, но для меня это звучит не как Дилан. Для тебя это звучит как Дилан?

Ян Веннер: Только в манере исполнения.

Джон: Это единственный способ играть. Я никогда не слушал его так внимательно.

Ян Веннер: Что такое 5 ноября?

Джон: В Англии в этот день взорвали здание парламента, поэтому каждое 5 ноября мы празднуем День Гая Фокса, разжигая костры. Это была просто импровизация, примерно с третьего дубля я вспомнил об этом, и это стало звучать как у Фрэнки Лейна, когда он поёт “Вспомни пятое ноября”. Я разошёлся, и это продолжалось ещё минут семь или восемь. Мы начали импровизировать и дурачиться, но потом я закончил и просто добавил взрыв. Это была хорошая шутка. Ты слышал что-нибудь о Гае Фоксе? Я решил, что будет уместно, что мы должны взорвать здание парламента.

Ян Веннер: Тебе иногда становится неловко, когда ты слушаешь этот альбом, когда думаешь о том, насколько он личный?

Джон: Я смущаюсь. Понимаешь, иногда я слушаю его и смущаюсь просто из-за исполнения или высказываний, а иногда нет. Я меняюсь каждый день, понимаешь. Например, незадолго до выхода альбома я терпеть не мог слушать его дома или где-либо ещё, но за эти несколько месяцев я могу слушать его постоянно. Это всё время меняется.

Иногда я слушал что-нибудь, Бадди Холли или что-то в этом роде, и в один прекрасный день пластинка начинала звучать в два раза быстрее, чем на следующий. Ты когда-нибудь испытывали такое ощущение на каком-нибудь сингле? Раньше у меня было такое, что в один прекрасный день “Гончая” (Hound Dog) звучала очень медленно, а в другой – очень быстро. Это было просто моё отношение к ней. То, как я её слышал. Так бывает. Вот тут-то ты и должен вынести своё художественное суждение, чтобы сказать, что ж, этот вариант подходит, а этот – нет. Вот как нужно принимать решение: когда оно звучит приемлемо.

Ян Веннер: Каково твой представление о боли?

Джон: Не понял, что ты имеешь в виду, правда.

Ян Веннер: В песне “Бог” ты начинаешь со слов: “Бог – это понятие, которым мы измеряем нашу боль…”

Джон: Ну, боль – это та боль, через которую мы проходим постоянно. Мы рождаемся в боли. Боль – это то, с чем мы сталкиваемся большую часть времени, и я думаю, что чем сильнее боль, тем больше богов нам нужно, понимаешь

Ян Веннер: Существует огромное количество философской литературы о Боге как о мере боли.

Джон: Я не слышал об этом. Видишь ли, это было для меня открытием. Не знаю, кто написал об этом или что сказал кто-то ещё, я просто знаю, что это то, что я знаю.

Йоко: Он просто почувствовал это.

Джон: Да, просто почувствовал это. Когда я это почувствовал, то меня словно распяли на кресте. Так что я знаю, о чём они сейчас говорят.

Ян Веннер: В чём разница между Джорджем Мартином и Филом Спектором?

Джон: Джордж Мартин… Не знаю. Видишь ли, некоторые наши альбомы, например, двойной альбом “Битлз”, Джордж Мартин на самом деле не продюсировал. Я помню, что делал Джордж Мартин в первые дни.

Ян Веннер: Что он делал в первые дни?

Джон: Он претворял в жизнь… Если Пол хотел использовать скрипки, он выполнял это для него. Например, в песне “В своей жизни” (In My Life) есть фортепианное соло елизаветинской эпохи, поэтому он сделал что-то подобное. Мы говорили: “Исполнение как у Баха” или что-то в этом роде, и он вставлял двенадцать тактов. Он помогал нам вырабатывать язык общения с музыкантами.

Я был очень, очень застенчив, и есть много причин, по которым мне не очень нравилось подбирать музыкантов. Мне не нравилось видеть, как там сидят двадцать парней, и пытаться указывать им, что делать, потому что они всё равно никчёмные. Так что, если не считать первых дней, когда я не имел к этому особого отношения, я делал это сам.

Ян Веннер: Почему ты вместо Джорджа Мартина использовал Фила?

Джон: Ну, это не “вместо Джорджа Мартина”. Я не имею ничего личного против Джорджа Мартина, но по стилю музыки он больше похож на Пола, чем на меня. Но я не знаю, правда.… это утомительно – делать и то, и другое. Идти в студию звукозаписи, а потом бежать обратно и спрашивать, получилось ли у тебя это?

Ян Веннер: Внес ли Фил какой-нибудь особый вклад?

Джон: Да, да. Я считаю, что Фил – великий мастер своего дела, и, как все великие мастера, очень невротичен. Но мы вместе записали довольно много треков, Йоко и я, и она помогала мне в соседней комнате и всё такое, и в какой-то момент в середине мы просто замедлились. Но появился Фил и вдохнул новую жизнь. Нам становилось всё сложнее, потому что мы уже кое-что сделали, и возбуждение от записи немного поутихло. Так что Спектора можно услышать то тут, то там. Нет никакой конкретики, его можно просто услышать.

Ян Веннер: Я прочитал небольшое интервью с тобой, которое ты дал, когда больше года назад был на “Возрождении рок-н-ролла в Торонто”. Ты сказал, что тебя вырвало перед выходом на сцену.

Джон: Да. Меня тошнило несколько часов, пока я не вышел на сцену. Меня даже вырвало… Я прочитал рецензию в [журнале] “Стоун”, ту, что о фильме [“Торонто”, режиссёра Пеннебейкера] Я его ещё не смотрел, и там говорилось, что я такой-растакой. Меня чуть не стошнило во время исполнения номера, я едва мог спеть что-нибудь, я был полон дерьма.

Ян Веннер: Ты всё ещё так нервничаешь, когда появляешься на публике?

Джон: Всегда так нервничал, но то одно, то другое, просто это должно было как-то проявиться. Я не думаю, что буду много выступать на сцене, это не стоит того, чтобы напрягаться, я не хочу слишком много выступать перед публикой.

Ян Веннер: Твоё мнение об альбоме Джорджа?

Джон: Не знаю… Полагаю, что всё нормально. Лично дома я бы не стал слушать такую музыку. Не хочу ранить чувства Джорджа, не знаю, что сказать по этому поводу. Думаю, он лучше, чем у Пола.

Ян Веннер: Что ты думаешь об альбоме Пола?

Джон: Думаю, что альбом Пола – ерунда. Я думаю, что он напишет что-нибудь получше, если его хорошенько напугать. Но я подумал, что первая песня просто чересчур… Помнишь, что я тебе сказал, когда она вышла? “Легкая и непринужденная”, ты же знаешь эту шутку. Но потом я слушаю радио и слышу, как передают материал Джорджа, что ж, он чертовски хорош. Знаешь, у меня очень странные вкусы.

Ян Веннер: Каковы твои личные вкусы?

Джон: То, что звучит как “Воп-боп-а-лу-боп”. Я люблю рок-н-ролл, чувак, и больше ничего не люблю. Почему именно рок-н-ролл? Это музыка, которая вдохновила меня заниматься музыкой. Концептуально нет ничего лучше рок-н-ролла. Ни одна группа, будь то “Битлз”, Дилан или “Стоунз”, не создала ничего лучше “Пока все танцуют” (Whole Lotta Shakin’ Goin’ On) за мои деньги (прим. – песня Джерри Ли Льюиса), по моему мнению. Или, может быть, я как наши родители: это моя эпоха, мне это нравится, и это всегда будет со мной.

Ян Веннер: Твоё мнение о современной рок-н-ролльной сцене?

Джон: Не знаю, что это такое. Тебе нужно придумать название. Не думаю, что есть что-то особенное.…

Ян Веннер: Нравится ли тебе что-нибудь в “Первой десятке”?

Джон: Нет, я их не слушаю. Слушаю только тогда, когда записываюсь или собираюсь что-то выпустить. Непосредственно перед записью я покупаю несколько альбомов, чтобы посмотреть, что делают другие. Улучшили ли они что-нибудь или что-то изменилось. Но на самом деле ничего не происходит. Вокруг много отличных гитаристов и музыкантов, но, знаешь, ничего не происходит. Мне не нравится такое дерьмо как [группа] “Блуд, Свит Энд Тирс” (прим. – американская группа, исполнявшая поп-рок в джазовых аранжировках). По мне это чушь собачья. Рок-н-ролл звучащий как джаз, насколько я могу судить, и те, кто занимаются такой фигнёй, стремятся к тому совершенству, в которое я никогда не верил, а кто-то стремится… Я считаю себя авангардистом рок-н-ролла, потому что я с Йоко, и она многому меня научила, а я многому научил её, и я полагаю, что на её альбоме это можно услышать, если я ненадолго исчезну из её альбома.

Ян Веннер: Твоё мнение об альбоме Дилана? (прим. – альбом “Новое утро” (New Morning), вышедший в 1970 году)

Джон: По-моему он не слишком хорош, потому что я ожидал большего – может быть, я слишком многого ожидаю от других, – но я ожидаю большего. Я перестал быть поклонником Дилана с тех пор, как он ушёл от рок-музыки. Мне нравилась “Перекати-поле” (Rolling Stone) и кое-что из того, что он делал тогда (прим. – песня “Как перекати-поле” (Like A Rolling Stone)); мне нравятся некоторые вещи, которые он делал на заре карьеры. В остальном всё как у Леннона и Маккартни или что-то в этом роде. Никакой разницы, это миф.

Ян Веннер: То есть, ты не считаешь, что это полноправное “Новое утро”?

Джон: Нет, возможно, для него это новое утро, потому что он перестал петь в полный голос. Всё это хорошо, но дело не в нём, это ни хрена ничего не значит. Я скорее предпочту “Я слышу, как ты стучишь” (I Hear You Knocking) Дэйва Эдмондса – сейчас это на пике популярности в Англии.

Ян Веннер: Странно, что Джордж выходит со своим “Харе Кришна”, а ты выступаешь с противоположным, особенно после этого.

Джон: Я не могу представить, что думает Джордж. Ну, полагаю, он думает, что я сбился с пути или что-то в этом роде. Но для себя я как дома. Я никогда уже особо не изменюсь.

Ян Веннер: Давай взглянем на это по-другому: о “Битлз” всегда говорили – и сами “Битлз” так говорили о себе – как о четырёх частях одного человека. Что случилось с этими четырьмя частями?

Джон: Они вспомнили, что были четырьмя личностями. Видишь ли, мы тоже верили в миф о “Битлз”. Не знаю, верят ли в это остальные. Нас было четверо.… Я познакомился с Полом и сказал: “Хочешь присоединиться к моей группе?” Затем к нам присоединился Джордж, а затем и Ринго. Мы были просто группой, которая добилась больших успехов, вот и всё. Наша лучшая работа так и не была записана.

Ян Веннер: Почему?

Джон: Потому что мы были исполнителями – вопреки тому, что говорит о нас Мик [Джаггер] – в Ливерпуле, Гамбурге и других танцевальных залах. То, что мы выдавали, было просто фантастическим, когда мы играли чистый рок, и в Британии нас никто не переплюнул. Но как только мы добились своей цели, добились успеха, острые углы были сглажены.

Знаешь, Брайен одел нас в костюмы и всё такое, и мы добились очень, очень большого успеха. Но мы продались. Наша музыка умерла ещё до того, как мы отправились в турне по Британии. Мы и так чувствовали себя паршиво, потому что нам пришлось сократить час или два выступления, чему мы были в какой-то степени рады, до двадцати минут, и мы каждый вечер повторяли эти двадцать минут.

Музыка “Битлз” умерла уже тогда, как у музыкантов. Вот почему мы так и не стали лучше как музыканты; мы убили себя, чтобы добиться успеха. И на этом всё закончилось. Мы с Джорджем больше склонны так утверждать; мы всегда скучаем по клубным концертам, потому что именно тогда мы играли музыку, а позже стали технически грамотными звукорежиссёрами – но это уже совсем другое дело – потому что мы стали компетентными людьми, и в какую среду аудио или видео нас ни помести, мы можем создать что-то стоящее.

Ян Веннер: Как ты оцениваешь себя как гитариста?

Джон: Ну, это зависит от того, какой ты гитарист. Со мной всё в порядке, я не силен технически, но могу выдать грёбаный микрофонный эффект и приём. Я был ритм-гитаристом. Это важная работа. Я могу заставить группу что-нибудь сделать.

Ян Веннер: Как ты оцениваешь Джорджа?

Джон: Он довольно хорош. (смеётся) Но я предпочитаю себя. Буду честен. На самом деле я очень стесняюсь своей игры на гитаре, с одной стороны, потому что она очень плохая, я не могу двигаться, но могу заставить гитару говорить.

Есть один парень, по-моему, Ричи Валенс, нет, Ричи Хейвенс, он очень необыкновенно играет на гитаре. Это чернокожий парень, он был на концерте и спел “Земляничные поляны” (Strawberry Fields) или что-то в этом роде. Он всё время играет так, как будто берёт один аккорд. Играет на довольно убогой гитаре и производит впечатление, что вообще не умеет играть по-настоящему. Я такой же.

Йоко позволила мне почувствовать себя увереннее в своей игре на гитаре. Понимаешь, одна часть меня говорит: “Да, конечно, я умею играть, потому что я умею исполнять рок”. Но другая часть меня говорит: “Ну, я бы хотел просто играть как Би Би Кинг”. Если меня поставить рядом с Би Би Кингом, то я бы почувствовал себя очень глупо. Я профессионал, и если мне дадут трубу, я что-нибудь из неё извлеку.

Ян Веннер: Ты говоришь, что можешь заставить гитару говорить; в каких песнях ты это делал?

Джон: Послушай “Почему” (Why) из альбома Йоко “Я узнала” (I Found Out). Мне кажется, это здорово. Это заводит. Спроси Эрика Клэптона, он считает, что я умею играть, спроси его. Видишь ли, многие хотят освоить технику игры; это всё равно, что чувствовать потребность в обучающих фильмах. Большинство критиков рок-н-ролла и гитаристов остались на уровне пятидесятых, когда они хотели идеальный обучающий фильм, сделанный для них, и если бы это произошло, то они чувствовали бы себя счастливыми.

Я гитарист “правдивого кинематографа”, я музыкант, и нужно преодолеть свои барьеры, чтобы услышать, что я играю. Там есть небольшой отрывок, который я сыграл, он был на обороте [альбома] “Эбби-Роуд”. Пол дал каждому из нас по фрагменту, там есть небольшая сбивка, в которой играют Пол, Джордж и я. И там есть один фрагмент, один из тех, где всё обрывается, один из тех “неси этот груз”, где внезапно раздается “бум-бум” на барабанах, а затем мы все по очереди начинаем играть. Я третий на нём.

У меня характерный стиль игры. Он у меня всегда был. Но я был в тени. Джорджа называют певцом-невидимкой. Я гитарист- невидимка.

Ян Веннер: Ты сказал, что играл на слайд-гитаре в песне “Вернись” (Get Back).

Джон: Да, я сыграл соло в этой песне. Когда Пол был в хорошем настроении, он позволял мне сыграть соло! Возможно, когда он чувствовал себя виноватым из-за того, что у него была бо́льшая часть композиций на стороне “А” или что-нибудь в этом роде, он позволял мне сыграть соло. И я сыграл соло в этой песне. По-моему, Джордж прекрасно играет на гитаре, но мне кажется, что он слишком зациклен на себе, чтобы по-настоящему раскрыться, да Эрик, на самом деле, тоже. Может быть, он изменился. Они все такие зацикленные. Мы все такие, вот в чём проблема. [В этом отношении] мне очень нравится Би Би Кинг.

Ян Веннер: Тебе нравится пластинка Ринго, его кантри-альбом?

Джон: По-моему, хорошая пластинка, хотя я не стал бы покупать такую. Полагаю, что это хорошая пластинка, и я был приятно удивлён, услышав “Много грусти” (Beaucoups Of Blues) – песню, которую ты знаешь. Я подумал, что она хороша. Я был рад и в этот раз не чувствовал неловкости, как в связи с его первой пластинкой.

Трудно, когда ты спрашиваешь меня об этом, это всё равно, что спросить меня, что я думаю о… спрашивая моё мнение о других людях, потому что это выглядит ужасно, когда я отвечаю, что мне не нравится в них то или это. Впрочем мне также не нравятся многие записи “Битлз”.

Мой вкус отличается от того, что я иногда играю, что называется, “компромисс”, чтобы заработать денег или что-то в этом роде. Или потому, что я не придумал ничего лучшего.

Ян Веннер: Я хотел бы задать вопрос о Поле и обсудить его. Когда в Сан-Франциско мы пошли смотреть фильм “Пусть будет так” (Let It Be), что ты почувствовал?

Джон: Мне стало грустно. А ещё я почувствовал… что этот фильм был создан Полом для Пола. Это одна из главных причин распада “Битлз”. Не скажу за Джорджа, но я чертовски хорошо знаю, что нам надоело быть аккомпанирующей группой для Пола.

После смерти Брайена именно это и произошло, именно это стало происходить с нами. Операторская работа была выстроена так, чтобы показать Пола, а не кого-то ещё. Именно так я это ощутил. Вдобавок ко всему, люди, которые снимали это, смонтировали всё так, как будто Пол – это Бог, а мы просто прохлаждаемся рядом. И это то, что я почувствовал. Знаю, что некоторые кадры, на которых мы с Йоко, были просто вырезаны из фильма по той простой причине, что эти люди ориентированы на Энглберта Хампердинка. Я был подавлен.

Ян Веннер: Как бы ты “вычертил” распад “Битлз”?

Джон: После того, как Брайен умер, мы пали духом. Пол взял на себя руководство и, как считается, повёл нас. Но что это за руководство, если мы пошли по кругу? Вот тогда мы и распались. Это было разделение на составные части.

Ян Веннер: Когда ты впервые почувствовал, что “Битлз” распались? Когда эта мысль впервые пришла тебе в голову?

Джон: Не помню. Мне было очень больно. На самом деле я этого не замечал. Я просто делал это как свою работу. “Битлз” распались после смерти Брайена; мы записали двойной альбом, набор композиций. Это как если взять из него все треки, то получится что эти полностью мои, а эти полностью Джорджа. Как я уже много раз говорил, там были только я и группа поддержки, Пол и группа поддержки, и мне это нравилось. Но потом мы расстались.

Ян Веннер: Где вы были, когда умер Брайен?

Джон: Мы были в Уэльсе с Махариши. Мы как раз спустились вниз после того, как прослушали его лекцию в первый вечер. Мы услышали об этом и сразу пошли к Махариши.

Ян Веннер: Где это было?

Джон: В Уэльсе. Местечко под названием Бангор, в Уэльсе.

Ян Веннер: Вы были в отеле или где?

Джон: Мы как раз выходили из лекционного зала с Махариши, и, не знаю… Не могу вспомнить, это просто как-то само собой пришло. Кто-то подошёл к нам… там уже была пресса, потому что мы были с этим странным индийцем, и они сказали: “Брайен мёртв”, и я был ошеломлён этим, мы пошли к нему. “Вот так, он мёртв”. Мы все были там, я полагаю, у Махариши. Мы вошли к нему. “Вот, он умер”, и всё такое, а он вроде как сказал: “О, забудьте об этом, будьте счастливыми, как идиоты, как родители, улыбайтесь”, – вот что сказал Махариши. И мы так и поступили.

Ян Веннер: Что ты почувствовал, когда умер Брайен?

Джон: Чувство, которое испытывает каждый, когда умирает кто-то из близких. Возникает что-то вроде истерики, хи-хи, я рад, что это не я или что-то в этом роде, такое странное чувство, когда умирает кто-то из близких. Не знаю, было ли у тебя такое, но вокруг меня умирало много людей, и другое чувство было такое: “Что за нахер? Что я могу сделать?”

Тогда я понял, что у нас проблемы. На самом деле у меня не было никаких заблуждений о нашей способности заниматься чем-либо, кроме музыки, и я был напуган. Я подумал: “Вот же, блядь ”.

Ян Веннер: Какие события произошли сразу после смерти Брайена?

Джон: Ну, мы поехали с Махариши… Помню, что был в Уэльсе, а потом, правда, не могу вспомнить. Наверное, мне нужно обратиться к этой чёртовой первичности (прим. – к первичной терапии Артура Янова), чтобы вспомнить. Я не помню. Просто всё случилось само собой.

Ян Веннер: Как отреагировал Пол?

Джон: Не помню, как восприняли это другие, а меня спрашивать бесполезно… это всё равно что спросить у меня, как воспринял это ты. Не помню. У меня своя голова, и я не могу быть в чьей-то другой. Я правда не знаю, что думают Джордж, Пол или Ринго. Я знаю их довольно хорошо, но не знаю никого настолько хорошо. Йоко я знаю больше всех. Я не знаю, что они чувствовали. Это было моё личное дело. Мы все были просто в смятении.

Ян Веннер: Итак, Брайен умер, а потом ты сказал, что Пол начал брать бразды правления.

Джон: Верно. Не знаю, как много из этого я хочу выложить. У Пола сложилось впечатление, оно сложилось у него как у какого-нибудь родителя, что мы должны быть благодарны ему за то, что он сделал для того, чтобы “Битлз” продолжали существовать. Но если взглянуть на это объективно, то он делал это ради себя. Напрягался ли Пол ради меня?

Он попытался вести себя так, как будто Брайен не умер, сказав: “Ну, ребята, мы запишем альбом”. Так как я такой, какой есть, я подумал, что ж, раз уж мы собираемся записывать альбом, значит, я согласен, так что мы взяли и записали альбом. И тогда мы отправились в “Волшебное таинственное путешествие”. Это было настоящим… У Пола была привычка прийти и заявить: “Ну, я написал десять песен, давайте запишем их прямо сейчас”. И я сказал: “Хорошо, дай мне несколько дней, и я тоже напишу несколько”, или что-то в этом роде. “ Волшебное таинственное путешествие ” – это то, что он придумал вместе с Мэлом [Эвансом], и он показал мне, в чём заключалась его идея, и вот так всё и получилось, всё было примерно так. Эта история и то, как он всё это придумал… постановка и всё остальное.

Пол сказал: “Ну, вот здесь такая сцена, напиши для неё небольшой сюжет”, и я подумал: “Вот чёрт”. Так что настрочил и написал сцену сна толстухи и всё, что связано со спагетти. Потом мы с Джорджем немного поворчали по поводу этого грёбаного фильма, но решили, что будет лучше его снять, и у нас возникло чувство, что мы должны сделать это для публики.

Ян Веннер: Когда закончилось ваше с Полом сотрудничество в написании песен?

Джон: Оно закончилось… Не знаю, где-то в 1962 году или что-то в этом роде, не знаю. Если ты дашь мне альбомы, я смогу точно сказать, кто что написал и какую строчку. Иногда мы писали вместе. Все наши лучшие работы – за исключением первых, таких как “Я хочу держать тебя за руку” (I Want To Hold Your Hand), которую мы написали вместе, и тому подобных вещей – мы всегда писали порознь. Песню “Поезд, следующий за отправляющимся в 9:09” (One After 909) с альбома “Пусть будет так” (Let It Be) я написал, когда мне было лет семнадцать или восемнадцать. Мы всегда писали порознь, но иногда вместе, потому что нам это очень нравилось, а ещё потому, что нам говорили: “Вы вместе запишете альбом и выдадите несколько песен”. Это была просто работа.

Ян Веннер: Чья это была идея отправиться в Индию?

Джон: Не помню… Не знаю, возможно, Джорджа, понятия не имею. Мы с Йоко познакомились примерно в это время. У меня сдали нервы, потому что я собирался взять с собой свою бывшую жену и Йоко, но не понимал, как это сделать. Так что я это сделал, но не совсем.

Ян Веннер: “Сексуальную Сэди” ты написал о Махариши?

Джон: Это о Махариши, да. Я не стал писать “Махариши, что ты наделал, ты всех одурачил”. Но теперь это можно сказать, “Потрясающие слушатели”.

Ян Веннер: Когда ты понял, что он вас дурачит?

Джон: Не знаю, я просто как бы увидел его.

Ян Веннер: Когда был в Индии или когда вернулся?

Джон: Была большая шумиха из-за того, что он попытался изнасиловать Мию Фэрроу или кого-то ещё, а потом пытался переспать с несколькими другими женщинами и тому подобное. Мы пошли к нему после того, как не спали всю ночь, обсуждая, правда это или нет. Когда уж Джордж задумался, что это может быть правдой, я подумал, что, должно быть, это так и есть, потому что, если Джордж начал так думать, что это может быть правдой, в этом что-то должно быть.

Так что, на следующий день мы всей компанией отправились к Махариши, зашли в его хижину, в его бунгало, в его очень богатое на вид бунгало в горах, и, как обычно, когда начинается такая грязная работа, то я выступаю в роли оратора – всякий раз, когда начиналась грязная работа, мне приходилось быть лидером, где бы это ни происходило, когда дело доходило до неприятных моментов, я должен был выразить наше мнение – и я сказал: “Мы уезжаем”.

“Почему?” – спросил он, и всё такое дерьмо, и я ответил: “Ну, если ты такой космический, ты должен знать почему”. Он всегда намекал, и все эти его помощники всегда намекали, что он творит чудеса. И я сказал: “Ты знаешь почему”, а он ответил: “Я не знаю почему, ты должен мне это сказать”, но я просто повторял: “Ты должен это знать”. Он посмотрел на меня так, словно хотел сказать: “Я убью тебя, ублюдок”, такой был его взгляд. Тогда я понял. Я раскусил его лукавство и обошёлся с ним довольно грубо.

Йоко: Ты ожидал от него слишком многого.

Джон: Я всегда так делаю, всегда ожидаю слишком многого. Я всегда ждал свою маму, но так её и не дождался. Вот что это такое. Или какой-нибудь родитель, я это точно знаю.

Ян Веннер: Вы приехали в Нью-Йорк и провели там пресс-конференцию.

Джон: Это было связано с “Эппл”. Это было сделано для того, чтобы объявить об “Эппл”.

Ян Веннер: Но в то же время вы отмежевались от Махариши.

Джон: Я этого не помню. Знаешь, мы все много чего говорим, когда не понимаем, о чём говорим. Наверное, я сейчас так и делаю, не знаю, что говорю. Видишь ли, все подхватывают мои слова, а я просто парень, которого спрашивают что да как, а я просто треплюсь. Что-то из этого имеет смысл, что-то – чушь собачья, что-то – ложь, а что-то – Бог знает, о чём я говорю. Не помню, что я сказал о Махариши. Всё, что я помню, это то, что мы рассказали об “Эппл”, которая оказалась ещё хуже.

Ян Веннер: Не мог бы ты рассказать об “Эппл”?

Джон: Хорошо.

Ян Веннер: Как всё началось?

Джон: Клайв Эпстайн или кто-то другой из таких же деловых уродов, подошёл к нам и сказал, что мы должны потратить столько-то денег, иначе вас обложат налогами. Мы уже подумывали о том, чтобы открыть сеть розничных магазинов одежды или что-нибудь в этом роде… и мы решили, что если мы всё-таки будем открывать магазин, то давайте он будет таким, чтобы нам это было интересно, и мы перебрали всевозможные идеи по поводу этого, того и другого. У Пола была отличная идея открыть “белый дом”, где мы продавали бы белый фарфор и всё такое, всё белое, потому что никогда ничего не получается купить белого. Знаешь, это было довольно круто, но в итоге всё закончилось не этим, а “Эппл” и прочим барахлом, и этим “Простаком” (прим. – дизайнерская группа), и всей этой дурацкой одеждой, и всем таким прочим.

Ян Веннер: Что случилось с Волшебным Алексом?

Джон: Не знаю, он всё ещё в Лондоне.

Ян Веннер: Вы действительно думали, что у него были все эти изобретения?

Джон: Полагаю, что некоторые из его изобретений действительно воплотились в жизнь, но они просто не были запущены в производство – возможно, что-нибудь из этого пользовалось бы спросом. Он был просто ещё одним парнем, который появился и остался в окружении таких людей, как мы. Он, вообще-то, нормальный, но немного чокнутый, понимаешь.

Ян Веннер: Когда вы решили всё прикрыть?

Джон: Не помню. В то время я контролировал ситуацию, я имею в виду, что был тем, кто ходил по офису и кричал об этом. До этого месяцев шесть этим занимался Пол, а потом пришёл я и всё поменял. Все эти Питеры Брауны за моей спиной отчитывались перед Полом, говоря: “Знаешь, Джон делает то-то и то-то, этот Джон просто сумасшедший”, – а я всегда был тем, кто, должно быть, был сумасшедшим, потому что я не позволял им оставаться в положении статус-кво.

Что ж, мы с Йоко придумали, как всё это раздать и перестать трахаться с магазином психоделической одежды, так что мы всё это раздали. Это было замечательное мероприятие.

Ян Веннер: Ты был на этой большой распродаже?

Джон: Нет, мы прочитали об этом в газетах. Тогда-то мы и начали организовывать такие мероприятия. Я научился этому у Йоко. С тех пор мы всё превращаем в мероприятия, расправив плечи.

Ян Веннер: Ты вернул свой орден Кавалера Британской Империи?

Джон: Я планировал это больше года с небольшим. Я ждал подходящего момента, чтобы сделать это.

Ян Веннер: Ты говорил, что хотел приурочить это к какому-то событию, а потом понял, что это то самое событие.

Джон: Это правда.

Ян Веннер: Ещё ты сказал, что у тебя есть ещё одно дело, которым собираешься заняться.

Джон: Не помню, что это было.

Ян Веннер: Не помнишь?

Джон: Да. Ну, у нас всегда так было, что во время наших мероприятий мы держим всех в напряжении. Я не помню, но мы сказали, что у нас есть какой-то ещё сюрприз, но позже. Не могу вспомнить, что это было.

Йоко: Вероятно, “Война закончилась” – мероприятие с плакатами.

Ян Веннер: Вернёмся к “Эппл” и распаду “Битлз”, смерти Брайена и тому подобному.

Джон: На самом деле я не хотел говорить обо всём этом… но, продолжай.

Ян Веннер: Не возражаешь?

Джон: Ну, мы уже на полпути, так что давай продолжим.

Ян Веннер: Ты сказал, что первым ушёл из “Битлз” .

Джон: Да.

Ян Веннер: Как?

Джон: Я сказал Полу: “Я ухожу”. Я пришёл к этому во время перелета в Торонто или до того, как мы отправились в Торонто. Я сказал тогда Аллену [Кляйну], что ухожу, я сказал Эрику Клэптону и Клаусу [Вурману], что ухожу, но, вероятно, я хотел использовать их как группу. Я ещё не решил, как это сделать – собрать новую постоянную группу или что-то в этом роде, – а потом подумал: “Да нахрен, я не собираюсь связываться с другими, кем бы они ни были”.

Я сказал об этом себе и окружающим меня людям по пути в Торонто за несколько дней до этого. И в самолёте – Кляйн летел с нами – я сказал Аллену: “Всё кончено”. Когда я вернулся, у нас было несколько встреч, и Аллен сказал: “Ну, успокойся, успокойся, нужно ещё многое сделать, понимаешь, с точки зрения бизнеса”, и в то время это было бы неподходящее время.

Потом мы с Полом что-то обсуждали в офисе, и Пол что-то говорил о том, что “Битлз” что-то сделают, а я повторял “нет, нет, нет” на всё, что он предлагал. И вот наступил момент, когда я, конечно, должен был что-то сказать, и Пол спросил: “Что ты имеешь в виду?” Я ответил: “Я имею в виду, что группы больше нет, я ухожу”.

Аллен был там, и он точно вспомнит, и Йоко вспомнит, но я вижу это именно так. Аллен просил не рассказывать. Он не хотел, чтобы я говорил об этом даже Полу. Но я сказал: “Это уже вышло”, – я не мог этого остановить, это вышло наружу. Пол и Аллен сказали, что они рады, что я не собираюсь объявлять об этом, что я не собираюсь делать из этого событие. Не помню, говорил ли Пол “Никому не говори”, но он был чертовски рад, что я не собираюсь этого делать. Он сказал: “О, это значит, что на самом деле ничего не произошло, если ты не собираешься ничего говорить”.

Вот как всё произошло. Как и у любого человека, когда он говорит о разводе, его лицо меняет выражение. Похоже, он понимал, что это окончательно, и через шесть месяцев он сам заявил об этом во всеуслышание. Я был дураком, что не сделал этого, не сделал то, что сделал Пол, то есть, использовал это для продажи пластинки.

Ян Веннер: Ты был зол на Пола?

Джон: Нет, я не злился.

Ян Веннер: Ну, когда он заявил: “Я ухожу”.

Джон: Нет, я не разозлился – блин, он хороший пиарщик, вот и всё. Наверное, лучший в мире. Он просто делает свою работу. Я не рассердился. Нам всем было обидно, что он не сказал нам, что именно это он собирался сделать.

Полагаю, он утверждает, что не хотел, чтобы так произошло, но это чушь собачья. В тот день он позвонил мне и сказал: “Я делаю то, что вы с Йоко делали в прошлом году”. Я ответил: “Хорошо”, потому что год назад все смотрели на нас с Йоко так, словно мы были странными людьми, пытающимися наладить свою совместную жизнь, вместо того, чтобы оставаться потрясающим, откормленным мифом. В тот день он позвонил мне и сказал, что он делает то же, что и мы с Йоко. “Я выпускаю альбом и тоже ухожу из группы”, – сказал он. Я согласился. Я чувствовал себя немного странно, потому что на этот раз он сказал это, хотя это было год спустя, и я сказал “хорошо”, потому что он был тем, кто больше всего хотел “Битлз”, а потом вышли вечерние газеты.

Ян Веннер: Что ты почувствовал тогда?

Джон: Выматерился, потому что не сделал этого сам.

Йоко: Он [Маккартни] продал пластинку, которая фактически не содержала никакого послания…

Джон: Ну, не нужно никакого послания на пластинке. Просто он сделал отличную рекламу. Я хотел это сделать сам, я должен был это сделать. Ах, чёрт, дерьмо, каким же я был дураком. Но в то время на нас сильно давили из-за продолжающейся борьбы за “Северные песни”; если бы я сказал это, всё бы опрокинулось.

Ян Веннер: Что ты почувствовал, когда узнал, что Дик Джеймс продал свои акции вашей компании “Северные песни”? Почувствовал, что вас предали?

Джон: Конечно. Он ещё один из тех людей, которые думают, что это они создали нас, но это не так. Я бы хотел послушать музыку Дика Джеймса, и я бы хотел послушать музыку Джорджа Мартина, пожалуйста, просто сыграйте мне что-нибудь. А Дик Джеймс прямо так и заявил.

Ян Веннер: Что?

Джон: Что это он создал нас. Эти люди пребывают в заблуждении, что это они создали нас, хотя на самом деле это мы создали их.

Ян Веннер: Как Дик Джеймс вам это сказал? “Ну, я…”

Джон: Он не сказал нам, что это сделал он. Это был просто свершившийся факт. Он взял и продал свои акции Лью Грейду. Это всё, что мы знали. По-моему, мы прочитали об этом в газете.

Ян Веннер: Как это было? Все эти собрания и конференции?

Джон: О, это было потрясающе. Это было похоже на комнату, полную стариков, которые курили и ссорились. Это было великолепно. Люди, похоже, думают, что такие бизнесмены, как Аллен, или Грейд, или любой другой из них, отличаются от других. Они играют свою игру так же, как мы играем музыку, и на это стоит посмотреть. Они играют в игру, сначала у них есть ритуал, а потом они творят. Аллен, он очень творческий парень, знаешь, он создает ситуации, которые позволяют им занять выгодные позиции, они все это делают и на это стоит посмотреть. Мы тоже сыграли свою роль, мы оба.

Ян Веннер: Что вы делали?

Джон: С банкирами и тому подобным? Я думаю, Аллен мог бы рассказать это лучше, потому что я не знаю. Всё выглядело так, как будто это грозило неприятностями, как будто мы не могли ничего ни о ком сказать, потому что на нас подали бы в суд или что-то в этом роде. Аллен расскажет тебе, что мы сделали.

Я поработал с одним банкиром, которого мы использовали, и с несколькими другими людьми, а также с “Битлз”.

Ян Веннер: Что?

Джон: Как бы ты описал мою работу? Знаешь, моя работа – манипулировать людьми. Это то, чем занимаются лидеры, и я сижу и создаю ситуации, которые будут полезны мне с другими людьми, вот так просто. Мне пришлось потрудиться, чтобы заполучить Аллена в “Эппл”. Я потрудился, Йоко тоже.

Йоко: Ты делаешь это инстинктивно.

Джон: О боже, Йоко, не говори так. Манипулирование – вот что это такое, давайте не будем этого стесняться. Это обдуманный манёвр, позволяющий сделать ситуацию такой, какой мы хотим её видеть. Так устроена жизнь, не так ли?

Йоко: Ну, ты довольно интуитивен.

Джон: Видишь ли, если это интуиция, тогда и Аллен, и Дик Джеймс, и Грейд – все интуитивны. Но это не интуиция, это манипулирование. Ничего постыдного здесь нет, мы все этим занимаемся. Это игра в открытую – не то что говорить кругом да около: “Благослови тебя Господь, брат мой, Харе, мать твою, Кришна” – и притворяться, что тебе ничего не нужно.­

Йоко: Разница в том, что ты не опускаешься до того, что несёшь чушь, и не добиваешься их. Но ты только что инстинктивно сказал, что Аллен – тот парень, который с головой уйдет в это дело.

Джон: Дело не в этом. Суть в том, что я говорю о создании ситуации вокруг “Эппл” и “Битлз”, в которой Аллен мог бы вмешаться, вот о чём я говорю. Он не смог бы вмешаться, если бы я этого не сделал, и он не смог бы вмешаться, если бы ты тоже этого не сделала. Это значит, что ты тоже приняла решение.

Йоко: Да, это правда.

Ян Веннер: Как тебе удалось привлечь Аллена?

Джон: Так же, как я получаю всё, что хочу. Так же, как и ты получаешь всё, что хочешь. Не мне тебе говорить.

Ян Веннер: Просто приложить усилия?

Джон: Позвони, пару слов здесь, пару слов там и сделай это.

Ян Веннер: Какова была реакция Пола?

Джон: Понимаешь, многие люди, такие как Дик Джеймс, Дерек Тейлор и Питер Браун, все они думают, что это они  “Битлз”, и Нил [Аспинал], и все остальные. Ну, я говорю, пошли они нахер. Поработав рядом с гениями десять-пятнадцать лет, они начинают думать, что они такие же. Но это не так.

Ян Веннер: Ты считаешь себя гением?

Джон: Да, если такое понятие, то я – гений.

Ян Веннер: Когда ты впервые осознал это?

Джон: Когда мне было лет двенадцать. Раньше я думал, что я, должно быть, гений, но никто этого не замечал. Раньше я задавался вопросом, гений я или нет, так что же это? Раньше я думал, что я не могу быть сумасшедшим, потому что никто меня в дурку не упрятывал, следовательно, я гений. Гениальность – это своего рода безумие, и мы все такие, но раньше я был немного скромен в этом отношении, как и в своей игре на гитаре.

Если есть такая вещь, как гениальность, то что это такое? Что, мать вашу, это такое? Я гений, а если нет, то мне всё равно. Я думал об этом, когда был ребенком, писал стихи и рисовал. Я не стал кем-то, когда “Битлз” добились успеха, или когда все услышали обо мне, я был таким всю свою жизнь. Гениальность – это тоже боль.

Ян Веннер: Как ты относишься к окружению “Битлз”? Ко всем тем, кто раньше работал – а некоторые и сейчас работают – в “Эппл”, были рядом в те годы. Нил Аспинал, Мэл Эванс…

Джон: Я не упомянул Мэла. Я упомянул Нила, Питера Брауна и Дерека [Тейлора]. Они живут мечтой о битловском прошлом, и всё, что они делают, ориентировано на это. У них искаженный взгляд на происходящее. Полагаю, у всех нас такой же.

Ян Веннер: Теперь они, должно быть, чувствуют, что их жизни неразрывно связаны с вашими.

Джон: Что ж, тогда им придётся повзрослеть. Они прожили только половину своей жизни, и у них впереди ещё целая половина, и они не могут продолжать притворяться Битлами. Вот в чём дело, я имею в виду, что когда они прочтут это, то подумают, что это “чокнутый Джон”, если об этом будет написано в статье, но в том-то и дело, что они живут прошлым.

Ян Веннер: В Торонто ты ездил вместе с Дереком, если не ошибаюсь. И он же был с вами во время постельной акции.

Джон: Вот то же самое. Тогда я тоже жил прошлым. Знаешь, я предполагал, что смогу просто продолжать в том же духе и привлечь Йоко в нашу жизнь, но оказалось, что я должен был жениться либо на них, либо на Йоко, и я выбрал Йоко, и оказался прав.

Ян Веннер: Как ты познакомился с Йоко?

Джон: По-моему, я уже тысячу раз рассказывал об этом. Как я познакомился с Йоко? В Лондоне существовала, так сказать, андерграундная тусовка. Джон Данбар – муж Марианны Фейтфулл, был владельцем художественной галереи “Индика” в Лондоне. Я часто посещал всякие выставки в свободные от записей дни. Как-то раз я посетил выставку Такиса (прим. – греческий художник и скульптор). Не знаю, говорит ли тебе что-нибудь это имя. Он создаёт сложные электромагнитные скульптуры. Я бывал в разных галереях на выставках неизвестных или андерграундных художников. Однажды мне сказали, что некая удивительная женщина устраивает на будущей неделе выставку, где будут такие экспонаты, как люди в мешках, чёрных мешках, в общем, будет что-то вроде представления. Я пришёл на презентацию этой выставки за день до её открытия. Она не знала, кто я и что я. Я бродил по галерее, наткнулся на парочку богемного вида студентов, которые лежали на полу; видимо они работали там.

Я смотрел на всё это и удивлялся. Там было выставлено на продажу яблоко – двести фунтов за одно яблоко! Просто фантастика – я сразу оценил юмор в её произведениях. Я не очень хорошо разбираюсь в авангарде и авангардном искусстве, но юмор меня сразу сразил.

На одном из стендов было выставлено свежее яблоко – ещё до появления “Эппл” – и за двести фунтов можно было увидеть, как оно разлагается. Но это было ещё не всё.

Там был ещё один экспонат, который безоговорочно расположил меня к его создателю. Это была лестница, которая вела к картине, висящей на потолке. Это был чёрный холст, и с одного его края на цепочке свешивалось увеличительное стекло. Это было у дверей, у входа. Я поднялся по этой лестнице, посмотрел через стекло и увидел крошечные буквы – это было слово “да”. Это было очень позитивно. Я почувствовал облегчение, огромное облегчение, когда взбираешься по лестнице, смотришь в увеличительное стекло и видишь не слово “нет” или “пошёл нахрен”, а слово “да”.

Я был поражён. Джон Данбар представил нас друг другу. Мы совершенно ничего не знали друг о друге. Йоко понятия не имела о том, кто я такой. Она слышала только о Ринго, потому что, по-моему, на японском языке это означает “яблоко”. Джон Данбар подталкивал её, дескать, вот – хороший клиент, поговори с ним и всё такое. Я ожидал какого-то действия, представления или чего-то подобного. Джон Данбар убедил её поздороваться с миллионером. И вот она подходит ко мне и подаёт карточку, на которой написано слово “Дыши”. Это была одна из её директив-инструкций. Я вздохнул. Так мы и познакомились.

После этого я ушёл.

Второй раз я встретил её в Лондоне на открытии выставки Класа Ольденбурга. Мы были очень застенчивы, кивнули друг другу и не знали, как себя вести. Она стояла неподалёку, а когда посмотрела на меня, я отвёл взгляд, потому что я вообще робок с людьми, а с женщинами особенно. Мы стояли там, напряжённо улыбаясь.

Потом она обратилась ко мне за помощью для организации выставки, которую она готовила – весь андерграунд живёт на пожертвования. Она подарила мне свою книгу ­– “Грейпфрут”. Я начал её читать. Иногда она меня жутко раздражала. Там были такие высказывания, как: “Рисуй, пока не упадёшь замертво” или “Кровоточи”, но временами я ощущал какое-то просветление. Я прошёл через все стадии осмысления её творчества, через которые проходит каждый, пытающийся её понять.

Эта книга лежала у моей кровати, я открывал её, читал, натыкался на что-нибудь приятное, и мне было хорошо. Иногда я натыкался на что-нибудь неприятное, и мне становилось плохо.

Так вот, она пришла попросить помощь для выставки “Половина ветра”, и я дал ей денег. Выставка открывалась в галерее “Лиссон” – ещё одном андерграундном месте. Это была выставка полуобъектов: половина кровати, половина комнаты, половина того – половина сего. Всё было аккуратно разрезано пополам и выкрашено в белый цвет. Я спросил Йоко: “Почему бы тебе не продать половины бутылок?” – к этому времени я уже понял суть этой игры. Она так и сделала. Всё это было задолго до нашей свадьбы. У нас до сих пор хранятся бутылки с той выставки, моего первого участия. Выставка была представлена как “Йоко плюс Я”, хотя сам я на неё не пошёл, потому что слишком сильно нервничал.

Ян Веннер: Когда ты понял, что любишь Йоко?

Джон: К этому времени я уже начал понимать, что со мной что-то происходит. Сначала я читал её книгу и всё такое, но ещё не совсем понимал, что к чему. Потом она организовала мероприятие под названием “Танцы”: каждый день я получал карточки с инструкциями: “Дыши”, “Танцуй” или “Наблюдай за огнями до рассвета”, которые меня то раздражали, то, наоборот, веселили, в зависимости от настроения. Иногда меня выводили из себя такие интеллектуально-авангардные штучки, а иногда всё это мне нравилось.

Потом я уехал в Индию к Махариши, и мы писали друг другу. Письма были формальными, но в них появился оттенок личного. Я уже говорил, что хотел пригласить её с собой в Индию, хотя ещё не понимал, для чего мне это нужно. Я как бы обманывал сам себя, притворяясь, что её общество нужно мне только из творческих соображений.

Когда мы вернулись из Индии, я позвонил ей. Мы разговаривали по телефону, была полночь. Син не было дома, и я подумал, что это подходящий момент: “Теперь или никогда”. Я пригласил её к себе, она пришла, а я не знал, что делать дальше. Тогда я провёл её наверх в свою студию дал послушать свои записи – всякие авангардные штучки, хохмы и немного электронной музыки. Кажется, это произвело на неё определённое впечатление, и тогда она сказала: “Давай запишем что-нибудь вместе”. И мы записали “Двух девственников”.

Мы начали в полночь и под утро закончили, а потом на рассвете занялись любовью. Это было прекрасно.

Ян Веннер: А Синтия?

Джон: Не помню. Она где-то отдыхала, и её и моя дражайшие половины отдыхали, когда мы были вместе. Вот и всё. Я с ней не общался.

Ян Веннер: Какой была твоя с Йоко свадьба? Понравилась ли церемония?

Джон: Всё было очень романтично. Если хочешь узнать, как всё это происходило, послушай “Балладу о Джоне и Йоко” – в ней всё есть. Гибралтар – это мечта, озарённая солнцем. Я не мог найти белый костюм. На мне были не чисто белого цвета вельветовые брюки и белый пиджак. Йоко была вся в белом.

Ян Веннер: Когда вы провели своё первое мероприятие за мир?

Джон: Нашим первым мероприятием мира после свадьбы была постельная акция в Амстердаме.

Ян Веннер: Какое у вас осталось впечатление? Это было твоё первое появление на публике после долгого перерыва.

Джон: Замечательное. Мы разместились на седьмом этаже отеля “Хилтон”. Из наших окон открывалась панорама всего Амстердама. Это было экстремально. Журналисты ожидали, что мы при всех будем трахаться в постели. Они решили, что Джон и Йоко будут трахаться перед прессой в защиту мира. И вот они пришли, человек пятьдесят или шестьдесят в предвкушении этого зрелища, а мы просто сидели в пижамах и говорили: “Мир, братья” – только и всего. Среди интеллектуалов много споров о том, как следует бороться за мир и как не следует.

Ян Веннер: Когда вы остались одни, вы почувствовали удовлетворение от акции “мир в постели”?

Джон: Это было прекрасно. Своего рода свадебный альбом и в то же время акция за мир. Мне кажется, что тут не о чем спорить. Это было большое событие. Сам посуди, газеты всего мира под крупными заголовками сообщили о том, что женатая пара рассуждает о мире, находясь в постели. Для нас это был один из самых значительных эпизодов. Мы как будто отправились в турне, оставаясь на месте. Я думаю, что мы хорошо потрудились, заставив людей раскрыться.

Ян Веннер: Вы выбрали слово “мир”, а не “любовь” или какое-нибудь другое слово, подходящее по значению. Что вас привлекло в слове “мир”?

Джон: После того как мы сошлись, мы с Йоко много обсуждали наши такие разные жизненные и творческие пути, и обнаружили общее. Когда она устраивала акцию мира, находясь в чёрном мешке на Трафальгарской площади, мы тоже пытались делать, что могли: “Битлз” пели о любви и всё такое. Так что мы с Йоко решили объединить наши усилия – так возникла идея “В постели за мир”. Мы решили сделать что-нибудь вместе, но так, чтобы мне не надо было стоять на Трафальгарской площади в чёрном мешке, потому что это меня сильно напрягало. А Йоко хотела устроить что-нибудь обязательно в защиту мира.

Ян Веннер: Откликнулся ли на ваши акции кто-нибудь из политиков?

Джон: Насчёт постельной акции за мир не знаю, а на нашу акцию с посылкой желудей откликнулись. Главы разных государств посадили у себя наши жёлуди, и многие написали нам об этом. Жёлуди мы отправили по всему миру.

Ян Веннер: Кто вам ответил?

Джон: Кажется, Голда Меир сказала: “Я не знаю, кто они, но если это ради мира, то я за них” – или что-то в этом роде. Какой-то скандинавский лидер посадил наши жёлуди. Если не ошибаюсь, Хайле Селассие тоже посадил. Чья-то королева… Нашу идею приняли очень многие.

Ян Веннер: А королеве Елизавете вы посылали жёлуди?

Джон: Мы послали один жёлудь Гарольду Вильсону. И от Гарольда, по-моему, мы не получили ответа.

Ян Веннер: Как прошла ваша встреча с премьер-министром [Канады] Трюдо? Как он отнёсся к вашим идеям?

Джон: Он заинтересовался нами, потому что считал представителями молодёжной фракции, что ли. Он на самом деле хочет знать умонастроение молодёжи. По-моему, он очень нервничал, даже больше, чем мы с Йоко во время нашей первой встречи. Мы говорили обо всём, буквально обо всём, что только можно себе представить. Он уделил нам целых сорок минут, что на пять минут больше, чем отводится главам государств. Великая честь. Он читал мою книгу и сказал, что ему понравились стихи. Нам же хотелось посмотреть, чем они занимаются, эти лидеры, как они работают.

Ян Веннер: Вы появились в мешке в защиту Хэнретти.

Джон: В защиту Хэнретти – да. Мы на самом деле устроили некое мероприятие в мешке, но в мешке были не мы – другие. Самое клёвое событие было на пресс-конференции в Вене, когда по австрийскому телевидению показали фильм Йоко “Изнасилование”. Они сами заказали нам этот фильм. Мы его сняли и приехали на премьеру. Пресс-конференция проходила в отеле. Мы никого не пускали к себе в номер. Потом в мешке мы спустились на лифте, вошли, устроились поудобнее и тогда уже пригласили прессу. Для них это было странное зрелище, потому что до этого ничего подобного они не видели и не слышали, потому что Вена довольно консервативный город. Кто-то сказал: “Эй, вылезайте из мешка”. Но мы не хотели им показываться. Они стояли в недоумении: “неужели это действительно Джон и Йоко? Что на вас надето и зачем вы всё это делаете?” Мы отвечали: “Это идеальное общение без всяких обусловленностей”. Было очень здорово. Потом нас попросили спеть, и мы исполнили несколько песен. Йоко спела японскую народную песню, очень хорошо спела. Мы делали это искренне. Но они нас так и не увидели.

Ян Веннер: Какая была реакция на ваши плакаты “Война окончена”?

Джон: Была очень бурная реакция. Нам писали и звонили те, кто понял, какое это важное событие, не говоря уже о самой идее. Со всего мира мы получали письма от молодых людей, которые благодарили нас за всё, что мы делаем, потому что мы их тоже на что-то вдохновили. Было очень много писем от людей самых разных возрастов и профессий, а не только от наших поклонников. Если я сейчас выйду на улицу, то со мной заговорят скорее о мире, чем о чём-то другом. Первое, что произошло с нами в Нью-Йорке, когда мы гуляли, к нам подошла какая-то женщина и сказала: “Желаю удачи в вашей деятельности за мир”. Понимаешь, о чём она сказала? Не о “Я хочу держать тебя за руку”. Было очень интересно. Мы навели много мостов.

Ян Веннер: Что ты теперь думаешь об эротических литографиях?

Джон: Я о них не думаю.

Ян Веннер: Зачем ты это сделал?

Джон: Потому что кто-то попросил сделать несколько литографий, и у меня было настроение рисовать, и я их нарисовал.

Ян Веннер: Ты также написал сцену для пьесы Тайнана. Как это произошло?

Джон: Я встречался с Тайнаном несколько раз, и он просто сказал – это было около двух лет назад или больше – он сказал, что приглашает разных людей написать что-нибудь эротическое, и спросил, согласен ли я это сделать? Я ответил ему, что если что-то придумаю, то сделаю, а если нет, то не буду. Так что я придумал две строчки, две или три строчки, в которых была сцена мастурбации. Это было замечательное занятие в детстве, все мастурбировали и пытались придумать что-нибудь сексуальное, а кто-нибудь посреди этого выкрикивал “Уинстон Черчилль” и всё заканчивалось неудачей. Так что я просто записал это на бумаге и попросил вписать имена, которые подходят герою, и он так и сделал. Я никогда этого не видел [на сцене].

Ян Веннер: Какова была реакция в “Битлз”, когда ты впервые пришёл с Йоко?

Джон: Они её презирали.

Ян Веннер: С самого начала?

Джон: Да, они оскорбляли её и продолжают оскорблять. Они даже не понимают, что я это вижу, и даже когда об этом будет написано, это будет выглядеть так, будто я просто параноик или она параноичка. Я знаю, просто по тому, как в “Эппл” относились к нашей публичной деятельности за те два года, что мы были вместе, и по отношению людей к нам, и по тому, что мы слышали от девушек в офисе. Мы знаем, так что они могут продолжать этим обжираться.

Йоко: Вначале мы были слишком влюблены, чтобы что-то замечать.

Джон: Мы были погружены в свои мечты, но они из тех идиотов, которые на самом деле думают, что это Йоко расколола “Битлз”, или Аллен. На самом деле, это всё та же ерунда, они и на Аллена психуют.

Ян Веннер: Как бы ты охарактеризовал реакцию Джорджа, Пола и Ринго на Йоко?

Джон: Это то же самое. Ты можешь процитировать Пола, это наверняка есть в газетах, он много раз говорил, что сначала ненавидел Йоко, а потом она ему понравилась. Но для меня это было уже слишком поздно. Я за Йоко. Почему она должна терпеть от этих людей такое дерьмо? Они писали о том, что она выглядела несчастной в фильме “Пусть будет так”, но ты сидишь на шестидесяти сессиях с самыми упрямыми, чопорными людьми на земле и видишь, каково это, мать вашу, и чувствуешь себя оскорблённым – просто потому, что любишь кого-то, – а Джордж, дерьмо, с самого начала оскорбил её прямо в лицо в офисе “Эппл”, просто будучи “прямолинейным”, знаешь такую игру в “я буду честным”, дескать, мы слышали от Дилана и ещё нескольких людей, что у неё в Нью-Йорке паршивая репутация, а она источает плохие вибрации. Вот что сказал ей Джордж! И мы оба пережили это. Не знаю, почему я ему не врезал.

Я надеялся, что они изменят своё мнение. Я не мог в это поверить, а они все сидели там со своими жёнами, как грёбаные присяжные, и судили нас, и единственное, что я сделал, это написал ту статью (прим. – “Роллинг Стоун”, 16 апреля 1970 года) о “некоторых наших скотских друзьях” (прим. – игра слов, best – лучший, beast – скотина: “some of our beast friends”) в своей обычной манере, потому что я никогда не был до конца честен. Мне всегда приходилось писать на некой тарабарщине – и вот что они с нами сделали.

С Ринго было всё нормально, с Морин тоже, но те двое реально уделывали нас. Никогда их не прощу, мне плевать на всю эту хуйню о кришнаитах, Боге и Поле с его “Ну, я передумал”. Я не могу простить им этого, правда. Хотя я не могу не любить их по-прежнему.

Ян Веннер: Говорят, что когда вышел альбом Пола с ребёнком на обложке, это был намеренный выпад в твой с Йоко адрес, ведь вы потеряли ребёнка.

Джон: Не думаю, что он сделал это намеренно. Полагаю, он подражал нам, как обычно, выпустив семейный альбом. Посмотри, он в точности повторяет то, что делаю я, через год-два. (обращаясь к Йоко) Эта статья будет убойной – им конец. Ведь они же подражатели.

Ян Веннер: Как ты думаешь, во что может вылиться подражание твоему новому альбому?

Джон: Не знаю.

Йоко: Это фантастически сильный альбом. Так или иначе, его либо страстно полюбят, либо с такой же страстью отвергнут.

Джон: Лично я, пожалуй, выпущу следующий альбом с “вуп-боп-алу-боп” или что-то в этом роде. Мне кажется, я уже говорил об этом.

Йоко: Ты говоришь об этом уже десять лет.

Ян Веннер: Когда ты понял, что примирить Пола и Джорджа с Йоко тебе не удастся?

Джон: Не помню. Наверное, тогда, когда решил покинуть группу.

Ян Веннер: Не был ли опыт авангардной музыки Йоко слишком отличен от того, что делали “Битлз”?

Джон: Йоко дала мне послушать записи, которые я понял. Понимаю, что это очень странно, так как авангардную музыку очень трудно воспринимать и всё такое, но “Битлз” исполняли авангардную музыку – когда никто не видел – в течение многих лет.

“Битлз” – это творческие люди, а у всех творческих людей охеренно большое самомнение, хотят они это признавать или нет, и когда к нам приходил новый музыкант, его никогда не подпускали. Иногда нам с Джорджем хотелось пригласить кого-нибудь вроде Билли Престона, но это было бы что-то исключительное, что он смог бы быть у нас в группе.

Мы были сыты по горло одним и тем же старым дерьмом, но никто не хотел ничего менять. Я бы расширил “Битлз”, сломал их, снял бы с них штаны и помешал быть Богами, но это не сработало, а Йоко была наивна, она пришла и ожидала, что будет выступать с ними, с любой группой, как и вы, с любой группой, она участвовала в музыкальных импровизациях, но в этом была бы какая-то отчуждённость. Именно тогда я решил, что в художественном плане я больше ничего не могу достичь в “Битлз”, и вот появился человек, который мог вдохновить меня на миллион вещей.

Ян Веннер: Как ты выбирал музыкантов, которых задействовал в записи этого альбома?

Джон: Я очень нервный человек, на самом деле, я не такой самодовольный как кажется на этой записи, это я проецирую свой страх, поэтому я выбираю людей, которых знаю, а не незнакомцев.

Ян Веннер: Почему ты продолжаешь сотрудничать с Ринго?

Джон: Потому что, несмотря ни на что, “Битлз” действительно играли вместе, когда не были напряжены, и если у меня что-то получается, Ринго знает, что делать, просто так, и у него это хорошо получается. Мы так долго играли вместе, что это стало совместимостью. Единственное, чего мне иногда не хватает – это возможности что-то вроде моргнуть или издать какой-нибудь звук, и я знаю, что все сразу поймут, что делать дальше, импровизируя. Но я не сильно по этому скучаю.

Ян Веннер: Ты часто повторял, что “Битлз” стремятся превзойти Элвиса. Почему?

Джон: Элвис был самой крупной фигурой, а мы хотели стать ещё больше. Разве не все стремятся к этому?

Ян Веннер: Когда вы решили, что это ваша цель?

Джон: Сначала мыс Полом хотели стать английскими Гоффином и Кингом (прим. – авторы и исполнители многих хитов начала 60-х). В то время эта пара писала крутой материал, и мы решили: ладно, пусть они хороши, но мы ещё лучше, хотим быть этим, хотим быть тем, хотим в президенты или куда там ещё. И так далее и тому подобное. Но больше всего мы хотели превзойти Элвиса, потому что он был звездой первой величины. Что бы ни говорили о нём, он был звездой.

Ян Веннер: Когда наступил момент, когда вы поняли, что превзошли Элвиса?

Джон: Не знаю. Тут всё иначе, потому что когда это происходит, ты уже забываешь, чего хотел. Точно так же, когда твоя пластинка занимает верхнюю строчку, то там уже другие ощущения. Самое замечательное – это когда к этому идёшь.

Ян Веннер: Значит наступил момент, когда вы перестали об этом думать?

Джон: Да, мы были как желе, плещущееся в своей формочке.

Ян Веннер: Ты говоришь, что сон закончился. Частью вашего сна было то, что “Битлз” были Богом или что “Битлз” были посланниками Бога, и, конечно, ты сам был Богом…

Джон: Да. Что ж, если Бог и есть, то все мы – это он.

Ян Веннер: Когда вы впервые начали получать реакцию от людей, которые слушали ваши пластинки, что-то вроде духовной реакции?

Джон: В Англии есть один парень, Уильям Манн, который был первым интеллектуалом, опубликовавшим в “Таймс” рецензию на “Битлз” и заставившим людей говорить о нас в таком интеллектуальном ключе. Он написал об эолийских каденциях и использовал всевозможные музыкальные термины, и он – полный говнюк. Но благодаря ему мы заслужили доверие интеллектуалов. Он написал о последнем альбоме Пола так, как будто он был написан Бетховеном или кем-то в этом роде. Он продолжает писать то же самое дерьмо. Но в этом смысле это принесло нам много пользы, потому что люди из среднего класса и интеллигенции воскликнули “О-о-о”.

Ян Веннер: Когда кто-то впервые сказал о том, что Джон Леннон – это Бог?

Джон: О том, что делать и всё такое? Типа, “скажи нам, гуру”? Вероятно, после кислоты. Наверное, после альбома “Резиновая душа” (Rubber Soul). Точно не помню, как это произошло. Мы просто заняли такую позицию. Я имею в виду, мы начали публиковать послания. Например, “Это слово – любовь” и тому подобное. Я пишу послания, понимаешь. Когда начинаешь озвучивать послания, то люди начинают спрашивать: “Что это за послание?”

Ян Веннер: Как вы впервые попробовали ЛСД?

Джон: Один дантист в Лондоне добавил его Джорджу, мне и нашим жёнам, не сказав нам об этом. Это было на званом обеде у него дома. Он дружил с Джорджем и в то время был нашим дантистом. Он просто добавил его нам в кофе или что-то в этом роде. Он не знал, что это такое, потому что для лондонских свингеров из среднего класса это одно и то же. Они слышали об этом, но не знали, что это отличается от марихуаны или таблеток, и он дал нам это. Он сказал: “Я советую вам не уходить”, и мы подумали, что он пытается удержать нас для какой-нибудь оргии у себя дома, но мы не хотели этого знать, и отправились в [клуб] “Эд-Либ” на дискотеку, и там с нами начали происходить невероятные вещи.

Это было безумием – гулять по Лондону. Когда мы пришли в клуб, нам показалось, что там пожар, а потом мы подумали, что это какая-то премьера, а на улице просто обычное освещение. Мы подумали: “Вот дерьмо, что здесь происходит?” Мы гоготали на улице, а кто-то крикнул: “Давайте разобьём окно”, – знаешь, это было просто безумие. Мы были не в себе. Когда мы наконец вошли в лифт (прим. – в клуб “Эд-Либ” нужно было подниматься на лифте), то подумали, что случился пожар, но там горела всего лишь одна маленькая красная лампочка. Мы все орали, нам было жарко, мы были в истерике, и когда все оказались на этаже, потому что дискотека находилась на верхнем этаже здания, лифт остановился, двери открылись, и мы все “А-а-а-а!” [Джон демонстрирует это криком].

Мы сели за стол, и он вдруг на наших глазах начал удлиняться. Я подумал, что нам нужно успеть поесть, прежде чем стол не станет таким длинным.

Я читал, как кто-то описывал действие опиума в старые добрые времена, и подумал: “Охуеть! Это происходит”, а потом ко мне подошёл какой-то певец и спросил: “Можно я сяду рядом с тобой?” И я ответил: “Только если ты не будешь ничего говорить”, потому что я просто не мог ни о чём думать.

Ян Веннер: Что было потом, когда ты пришёл в себя?

Джон: После этого я месяца два ходил как пришибленный.

Ян Веннер: А что было в тот день дальше?

Джон: Казалось, это продолжалось всю ночь. Я не помню подробностей. Джорджу каким-то образом удалось довезти нас до дома на своём “Мини”. Мы ехали со скоростью около десяти миль в час, но мне казалось, что со скоростью тысяча миль, и Патти сказала: “Давайте выпрыгнем и поиграем в футбол”. Из меня со скоростью звука сыпались истерические шуточки, потому что я тоже был на этом. Джордж умолял: “Ради бога, перестань меня смешить!”

Боже, это было просто ужасно, но это было потрясающе. В то время я сделал несколько рисунков, они у меня где-то есть, с изображением четырёх лиц, говорящих: “Мы все с тобой согласны!” Я отдал их Ринго, оригиналы. В тот вечер я много рисовал. А когда дом Джорджа показался мне похожим на большую подводную лодку, я вёл её. Все легли спать, а я в ней развлекался, она, казалось, парила над его восемнадцатифутовой стеной, а я вёл её.

Ян Веннер: Когда тебя отпустило, о чём ты подумал?

Джон: Месяц или два я был под кайфом. Во второй раз это было в Лос-Анджелесе.

Ян Веннер: Вернись на минуту назад. Что было потом, когда все пошли спать?

Джон: Не помню. Утром была депрессия, и мы чувствовали себя… бррр! Знаешь, я не помню деталей, только какие-то фрагменты. А потом, в Калифорнии, мы решили снова принять ЛСД.

Ян Веннер: Где вы его приняли?

Джон: Мы были на гастролях в одном из таких домов, как у Дорис Дэй или где там мы обычно останавливались, и мы втроём – Ринго, Джордж и я, приняли его. Может быть, ещё Нил [Аспинал] и пара ребят из “Бёрдз”, а ещё, как там его зовут, тот, что снимался в фильме “Стиллс и Нэш”, Кросби и ещё один парень, который раньше играл главную роль. Макгуин. По-моему, они приезжали, хотя не уверен, были несколько раз. Но там был репортёр Дон Шорт. Мы были в саду, это был наш второй опыт, и мы ещё ничего не знали о том, что это нужно делать в красивом месте и в прохладе. Затем мы увидели репортёра и подумали: “Что же нам делать?” Мы были в ужасе, ожидая, когда он уйдет, а он всё удивлялся, почему мы не можем снизойти до него. Нил, который никогда ещё не пробовал кислоту, принял её, и ему пришлось играть роль гастрольного менеджера, и мы сказали ему избавиться от Дона Шорта, но он не понимал, как это сделать.

Потом пришёл Питер Фонда, и это была ещё одна ситуация. Он повторял [шепотом]: “Я знаю, каково это – быть мёртвым”, а мы спрашивали: “Что?”, и он продолжал это повторять. Мы говорили: “Ради Бога, заткнись, нам всё равно, мы не хотим это знать”, а он продолжал твердить об этом. Именно об этом я написал в песне “Она сказала, она сказала” – “Я знаю, каково это – быть мертвым”. Это была грустная песня, я полагаю, кислотная. “Когда я был маленьким мальчиком”… понимаешь, в любом случае, многое из раннего детства всплывает наружу.

Ян Веннер: Итак, ЛСД появился у вас в 1964 году. Как долго это продолжалось?

Джон: Это продолжалось годами, я, должно быть, тысячу раз принимал его.

Ян Веннер: Буквально тысячу или пару сотен?

Джон: Тысячу. Раньше я просто ел его постоянно. Я никогда не принимал его в студии. Однажды я подумал, что принял амфетамин, и был не в состоянии справиться с этим. Не помню, что это был за альбом, но я принял его и заметил… Вдруг у микрофона меня охватил страх. Я подумал, что мне стало плохо, что я вот-вот хряснусь. Я сказал, что мне нужно подышать свежим воздухом. Меня повели наверх, на крышу, и Джордж Мартин как-то странно смотрел на меня, а потом до меня дошло, что я, должно быть, принял кислоту. Я сказал: “Ну, я не могу продолжить, вам придётся поработать, а я просто останусь здесь и посмотрю”. Знаешь, я очень нервничал, просто наблюдая за ними. Я спрашивал: “Всё в порядке?” А они отвечали: “Да”. Они были очень добры ко мне и продолжали работу над альбомом.

Ян Веннер: Остальные “Битлз” не принимали ЛСД так часто, как ты?

Джон: Джордж принимал. В Лос-Анджелесе, когда мы приняли его во второй раз, Пол почувствовал себя не в своей тарелке, потому что мы все немного жестоки, типа “мы принимаем, а ты нет”. Мы продолжали находиться под его действием. Мы не могли есть свою еду, я просто не мог с этим справиться, просто брал её руками. В доме было много людей, которые обслуживали нас, и мы роняли еду на пол и всё такое. Прошло много времени, прежде чем Пол согласился. Затем последовало его громкое [публичное] заявление об этом.

Ян Веннер: Верно.

Джон: Так что, я думаю, Джордж отнёсся к этому довольно серьёзно; мы с ним, пожалуй, самые чокнутые. Пол немного более уравновешенный, чем мы с Джорджем.

Ян Веннер: Более правильный?

Джон: Не знаю, как насчёт правильного. Уравновешенный. Я думаю, что ЛСД глубоко потряс и его, и Ринго. Я думаю, что, возможно, они сожалеют об этом.

Ян Веннер: У тебя было много плохих приёмов [ЛСД]?

Джон: У меня их было много. Господи Иисусе, из-за этого я и перестал принимать его. Я просто…

Йоко: Просто не мог больше этого выносить.

Джон: … не мог больше этого выносить.

Ян Веннер: Слишком боялся принимать его?

Джон: Сначала было так, но потом я бросил, не знаю, на сколько, а потом снова начал принимать, как раз перед тем, как встретил Йоко. Дерек [Тейлор] подошёл ко мне и… Понимаешь, мне пришло послание, что я должен уничтожить своё эго, и я это сделал. Я читал ту глупую книгу [Тимоти] Лири (прим. – книга Тимоти Лири “Психоделический опыт”); мы все прошли через такую игру, через неё проходили все, и я уничтожил себя. Примерно во времена Махариши я постепенно приходил в себя. Постепенно, в течение двух лет, я разрушал своё эго.

Я не верил, что могу что-то сделать, и позволял другим заставлять меня, позволял им всем делать то, что они хотят. Я просто был никем. Я был дерьмом. Потом вернувшийся из Лос-Анджелеса Дерек [Тейлор] у себя дома выводил меня из отключки. Он говорил что-то вроде: “С тобой всё в порядке”, и указал, какие песни я написал. “Ты написал это, ты сказал то”, ты умный, не бойся”.

А на следующей неделе я пошёл к Дереку с Йоко, и мы снова закинулись кислотой, и она заставила меня осознать, что я – это я, и всё в порядке. Вот и всё; я снова начал бороться, снова стал крикуном и говорил: “Я могу это сделать, вашу мать, это то, чего я хочу и не надо меня унижать”. Я сделал это, и это где я сейчас.

Ян Веннер: В твой музыке полно явных отсылок к ЛСД. В “Завтрашний день никогда не знает” (Tomorrow Never Knows)…

Джон: Да.

Ян Веннер: Как в целом повлияло увлечение кислотой на твою музыку?

Джон: Это было ещё одно зеркало, только и всего. Это не было каким-то чудом. Это было, скорее, визуальным и отчасти терапевтическим опытом – как взгляд, обращённый в себя. Я точно не помню. Это позволяет слышать музыку, но само оно музыку не творит – то же самое и с Яновым, и с Махариши. Это я пишу музыку – независимо от того, что в данный конкретный момент на меня воздействует: кислота или обычная вода.

Йоко: И ты не растерял себя во всех этих трипах.

Ян Веннер: “Она сказала она сказала” (She Said She Said) можно назвать твоей первой песней, написанной на основе конкретного наркотического опыта?

Джон: Нет, не совсем. Видишь ли, я не могу точно вспомнить каждую вещь. Альбом “Резиновая душа” (Rubber Soul) – это марихуана, так же как и тот, с обложкой на белом фоне. В Гамбурге на нас влияли стимуляторы и алкоголь тоже так или иначе влиял на нашу работу, и так далее. Конкретно я боюсь ошибиться.

“Она сказала она сказала” я написал только из-за фразы того парня: “Я знаю, что такое быть мёртвым”. Если бы я прочёл её в газете, я тоже, наверное, написал бы об этом песню. Чтобы написать грустную песню… если мне грустно, я могу написать что-то грустное, просто вспомнить что-нибудь грустное. “Когда я был ребёнком, всё было хорошо” вгоняю себя в тоску и пишу грустную песню – но скорее, когда мне грустно, я пишу о грустном.

Ян Веннер: Тебе нравится [фильм] “Вечер трудного дня”?

Джон: Неплохой фильм, но мог быть лучше. Создаётся иллюзия, как будто мы просто марионетки, а разные “большие люди” – Брайен Эпстайн, Дик Лестер – создали обстановку и ещё всякую хрень, благодаря которой мы, собственно, и получились в этом фильме такими реалистичными. Мы просто не хотели делать заведомое дерьмо. Мы настаивали, чтобы у нас был настоящий сценарист, и Брайен предложил Алана Оуэна из Ливерпуля, который в своё время написал для телевидения пьесу “До Лайм-Срит трамваи не ходят”, которую и я, и, возможно, другие тоже знали. Лайм-Стрит – известная в Ливерпуле улица, раньше там собирались проститутки. Алану Оуэну мастерски удались ливерпульские диалоги. Мы подбирали того, кто мог бы написать для нас сценарий. Нам показали этого парня – его работу мы уже знали, и мы сказали: “Отлично”. Но сначала ему нужно было покрутиться вокруг нас, чтобы узнать поближе. Оуэн – хитрец. Он подошёл к делу как профессиональный ливерпулец – или как профессиональный американец. Он пробыл с нами пару дней и написал сценарий в соответствии с нашими характерами: я – остроумный, Ринго – молчаливый и симпатичный, такой-то Джордж, такой-то Пол. Нас слегка раздражала и эта поверхностность, и надуманность диалогов. Мы старались добиться большей реалистичности – и от Дика [Лестера], и от оператора. Но им это было не нужно. Они снимали свой фильм – и сняли. А следующий получился уже полной фигнёй.

Я ненавижу всю эту чушь насчёт того, что это Джордж Мартин, Брайен Эпстайн, Дик Лестер и прочие сделали из нас нечто. Это было наше творчество, и мы же продолжаем сейчас творить.

Ян Веннер: Мой впечатление от фильма – это реальные “Битлз”.

Джон: Это была хорошая проекция одной из наших внешних сторон – гастрольной: в Лондоне и в Дублине. Одной из типичных ситуаций. В отеле – перед публикой. Так примерно и было. Алан Оуэн видел эту пресс-конференцию и довольно хорошо воссоздал её в фильме, но нам она показалась искусственно гладкой. Это было недостаточно реалистично.

Ян Веннер: Ты знал о том, какое влияние оказал “Вечер трудного дня” на музыкальную жизнь в Штатах? Я имею в виду, помимо того, что он пользовался колоссальной популярностью?

Джон: Не помню. Мы понимали только, что это будет либо успех, либо провал.

Ян Веннер: Видишь ли, “Вечер трудного дня” стал своего рода началом группы “Бёрдз”, потому что американские музыканты посмотрели этот фильм и поняли, что рок-н-ролл – это здорово.

Джон: Понимаю. Нет, о таком эффекте я не знал. Я знал о чисто музыкальном влиянии, когда начинаешь слушать и слышишь: “О, вот это он заимствовал у нас, а вот это – мы” – вот в таком духе.

Ян Веннер: Что ты слышишь?

Джон: Не знаю, могу только сказать, откуда у какой группы что взято. Про любую из них могу сказать. Про “Лед Зеппелин” или “Флитвуд Мэк” – у них всё так прозрачно. И любой другой тоже.

Ян Веннер: Помню, как вышел сингл “Турист на один день” (Day Tripper) / “Мы можем это решить” (We Can Work It Out).

Джон: Это была наркотическая песня.

Ян Веннер: “Турист на один день” (Day Tripper)?

Джон: Да.

Ян Веннер: Почему?

Джон: Потому что она сочинялась в соответствующий день трипа. И потом, мне понравилось само слово.

Ян Веннер: В какой-то момент, прямо между “На помощь!” и “Вечер трудного дня”, ты подсел на наркотики и начал сочинять песни о наркотиках?

Джон: Да. “Вечер трудного дня” – я сидел на таблетках, это тоже препараты, более серьёзные, чем травка. Я начал принимать таблетки с пятнадцати лет, нет, с семнадцати, с того времени, как стал музыкантом. Единственный способ выжить в Гамбурге и играть по восемь часов в сутки – это принимать таблетки. Официанты давали их – таблетки и выпивку. В художественной школе я был конченым пьяницей. “На помощь!” – это когда мы перешли на травку и бросили пить, вот так просто. Мне всегда нужны были препараты, чтобы выжить. Остальным тоже, но у меня всегда было больше, больше таблеток, больше всего на свете, потому что я, наверное, ещё более сумасшедший.

Ян Веннер: У меня сложилось впечатление, что в фильме снимался именно ты, а не кто-то другой.

Джон: Это была хорошая проекция каждого из нас, когда мы были на гастролях, одна в Лондоне, другая – в Дублине. Мы все были в именно такой ситуации, в отеле, и должны были выступать перед публикой. Мы были такими. Автор сценария видел нашу пресс-конференцию.

Ян Веннер: Альбом “Резиновая душа” (Rubber Soul) был…

Джон: Напомни, белый альбом с рисунком Вурмана был до альбома “Резиновая душа” (Rubber Soul) или после?

Ян Веннер: После. Ты действительно не помнишь, какой именно?

Джон: Нет, может быть, другие и помнят, а я такое не запоминаю, потому что это для меня ничего не значит, всё это уже ушло.

Ян Веннер: В определенном смысле альбом “Резиновая душа” (Rubber Soul) был первой попыткой создать серьёзную, утонченную законченную работу.

Джон: Мы просто становились лучше, как в техническом, так и в музыкальном плане, вот и всё. В конце концов, мы практически завладели студией. В первые дни мы довольствовались тем, что нам давали. Мы не знали, скажем, как можно добиться большего количества басов. Мы изучали технику во время записи этого альбома. Мы были более аккуратны во время его записи, вот и всё. И мы сами взялись за оформление обложки и всего остального.

Ян Веннер: “Резиновая душа” – это просто игра…

Джон: Это название придумал Пол, что-то вроде “Твой блюз” (Yer Blues), я полагаю, что это означает “английский соул”, думаю, что это просто игра слов. За всем этим нет большого таинственного смысла, просто четверо парней решали, как назвать новый альбом.

Ян Веннер: Может, прервёмся ненадолго?

Джон: Я не против. Нет, лучше продолжим, потому что Йоко таким образом убедила твоего коллегу Джонатана Котта (прим. – редактор журнала “Роллинг Стоун”) в том, что она создала “Битлз” в 1929 году (смеётся). Ну, и нам нравится быть вместе, потому что так лучше.

Ян Веннер: Почему ты не можешь, когда рядом нет Йоко?

Джон: Я могу, но не хочу. По какой причине я должен быть без неё? Для меня нет ничего важнее наших отношений, ничего. Мы привыкли быть всегда вместе. Каждый из нас мог бы выжить по отдельности, но зачем? Я не собираюсь жертвовать своей любовью, настоящей любовью, ни ради шлюх, ни ради друзей, ни ради бизнеса, потому что, в конце концов, ночью остаёшься один. А этого никто не хочет, и никакие групи не согреют твою постель. Я не хочу быть свингером. Что-то подобное я уже говорил в своей песне, я через всё это прошёл, я прошёл через всё это, но нет ничего лучше объятий того, кого любишь.

Ян Веннер: Одно время ты скрывался у себя в Уэйбридже, где всё время сидел дома и ничего не делал.

Джон: Ну, так говорили. Но я написал тогда много песен и сделал множество записей – из тех, что сейчас называют “не от мира сего”, – они у меня сохранились. Кроме того, я снял множество фильмов на восьмимиллиметровой плёнке. Но тогда я думал, что всё это ни о чём. Я думал, что если работа не в стиле “Битлз”, то это вообще не работа.

Ян Веннер: В своё время ты говорил, что тебе нужно писать песни для того, чтобы оправдывать своё существование.

Джон: Я много чего говорил. Я пишу песни потому, что это мой выбор, и потому, что не могу их не писать. Это факт. Действительно, иногда мне кажется, что я работаю, чтобы оправдать своё существование. Но это не так. Мы все работаем, чтобы существовать, и, наоборот, существуем, чтобы работать. Вот истина.

Ян Веннер: Ты говоришь, что пишешь песни, потому что не можешь их не писать.

Джон: Да, потому что процесс творчества – это тоже результат боли. Боль надо куда-то направлять, и я сочиняю песни. Тогда, в Уэйбридже, я даже не думал, что я что-то там творю. Я сделал двадцать или тридцать фильмов, правда на восьмимиллиметровке, и всё-таки это фильмы. И записал километры и километры плёнки с разными звуками, но это не рок. Полагаю, что их можно назвать авангардистскими.

Ян Веннер: Почему у Дерека [Тейлора] произошла крупная ссора с Брайеном [Эпстайном]?

Джон: Потому что Дерек тоже эгоист, а с Брайеном было очень трудно общаться, потому что у него часто бывали приступы раздражения, как у большинства геев – они очень неуравновешенные. Что-то там случилось… я не помню, спроси у Пола или кого-нибудь другого, может они помнят. Они часто спорили. Дерек психовал, потому что считал унизительным выполнять некоторые поручения. Он и сейчас такой, и я его не виню. Дерека нанял Брайен, так же как и Питера Брауна. не мы их нанимали. Единственные, кого наняли мы – это Нил [Аспинал] и [Мэл Эванс], ещё в Ливерпуле.

Ян Веннер: В книге Хантера Дэвиса, в “официальной биографии”, написано…

Джон: Это было написано в приукрашенной форме в стиле [лондонской] “Сандей Таймс”, и не было ни слова правды. Моя тётя выбила из меня всю правду о моём детстве, и мы с мамой это позволили, что стало моим компромиссом, и так далее. В ней ничего нет об оргиях и прочем дерьме, которое происходило во время гастролей. Я хотел, чтобы вышла настоящая книга, но у всех нас были жены, и я не хотел ранить их чувства. На этом всё. Потому что у них всё ещё есть жены. Гастроли “Битлз” были похожи на фильм Феллини “Сатирикон”. У нас был такой имидж. Чувак, если бы ты смог попасть к нам на гастроли, то они были похожи на что-то такое. Это был “Сатирикон”, так и есть.

Ян Веннер: Вы приезжали в город… в отель…

Джон: Где бы мы ни появлялись, там всегда происходил какой-нибудь кипиш. У нас было четыре отдельные спальни. Мы старались держать их подальше от нашей комнаты. Комнаты Дерека и Нила всегда были полны “дури”, шлюх и хер знает чего ещё, а заодно и полицейских. “Сатирикон!” Нам надо было что-то делать, а чем заняться, когда действие таблеток не заканчивается а время ещё остаётся? Раньше я не спал всю ночь с Дереком, независимо от того, был там кто-нибудь или нет. Я никак не мог уснуть, такая была тяжелая ситуация. Тогда их ещё не называли “групи” (прим. – поклонница, сопровождающая своих кумиров во время гастролей), они назывались это как-то по-другому, и если мы не могли найти групи, у нас были шлюхи и всё остальное, как бы там ни было.

Ян Веннер: Кто всё это организовывал?

Джон: Дерек и Нил, это была их работа, и Мэл, но я не буду вдаваться во всё это.

Ян Веннер: Как бизнесмены на выездном слёте?

Джон: Когда мы приезжали в город, то занимались там сексом. Мы не лодырничали. Есть фотографии, на которых я в Амстердаме ползу на корячках из публичного дома и тому подобное. Полиция сопровождала меня в такие места, потому что, видите ли, они не хотели большого скандала. Не хочу говорить об этом, потому что это причинит боль Йоко. И это несправедливо. Достаточно сказать, что в турне был “Сатирикон”, и всё, потому что я не хочу ранить чьи-то чувства, как и чувства других девушек. Это просто нечестно.

Йоко: Я была удивлена, я на самом деле не знала о таком. Я думала, что Джон – творческий человек, и, вероятно, у него до женитьбы было две или три интрижки. Такое представление по старинке. Нью-Йоркская группа художников, ну, что-то в этом роде.

Ян Веннер: Разрыв между поколениями.

Йоко: Верно, верно, совершенно верно (смеётся).

Ян Веннер: Джордж уже наверняка рассказал Патти, и…

Джон: Не думаю, что у них был такой разговор, лучше спросить у них…

Ян Веннер: Позволь мне спросить ещё кое о чём, что было в книге Хантера Дэвиса. В какой-то момент, там сказано, вы с Брайеном Эпстайном отправились в Испанию.

Джон: Да.

Ян Веннер: Вы… Должно быть…

Джон: У нас ничего не было.

Ян Веннер: У тебя никогда ничего не было с Брайеном?

Джон: Нет, нет же.

Йоко: (смеётся).

Ян Веннер: Были ли неудобные ситуации из-за Брайена?

Джон: Син родила, а я в это время был на отдыхе, и не собирался его прерывать из-за ребёнка. Я был ещё тем подонком! Так что я валял дурака, наблюдая, как Брайен снимает мальчиков. Мне нравилось разыгрывать из себя этакого педика.

Йоко: (смеётся).

Джон: Это было весело, но потом, когда по Ливерпулю поползли слухи, стало ужасно. Всё это очень смущало.

Ян Веннер: Слухи о тебе и Брайене?

Джон: Да. Однако у нас с ним ничего не было. Хер его знает, что об этом говорилось. Я был довольно близок с Брайеном. Если кто-то собирается мной управлять, я хочу знать его изнутри. Он признался мне, что он педик.

Я познакомил его со стимуляторами – и поэтому чувствую себя отчасти виноватым в его смерти. Во всяком случае, рано или поздно все так кончают. Я хотел разговорить его, понять, что ему нравится. Помню, он сказал мне: “Не тычь мне потом в лицо тем, что я педик”. И я никогда этого не делал. Но его мать до сих пор всё это скрывает. Тем не менее, я ненавижу то, как нападают на Аллена [Кляйна], а Брайена изображают ангелом только потому, что он мёртв. Он не был таким, он был просто геем.

Ян Веннер: Что ещё было упущено в книге Хантера Дэвиса?

Джон: Не знаю, потому что не вспомню. Самая лучшая книга о “Битлз” Майкла Брауна “Люби же меня”. Это правдивая книга. Он описал то, “какими мы были”, то есть “ублюдками”. Нельзя быть кем-то другим в такой напряжённой ситуации, и мы вымещали это на таких людях, как Нил, Дерек и Мэл. Вот почему они скрывают свою неприязнь к нам, никогда не показывают этого, но сами они не поверят, когда прочтут это. Они вытерпели от нас много дерьма, потому что мы сами были в таком дерьмовом положении. Это была тяжелая работа, и кто-то должен был её выполнять. Дэвис умолчал о том, какими мы были ублюдками. “Битлз” были грёбаными ублюдками. Нужно быть ублюдком, чтобы добиться успеха, это факт, а “Битлз” – самые большие ублюдки на земле. Как написано у Аллена на рождественской открытке: “Если пойду я и долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому что в этой долине я самый большой подонок” – что-то подобное. Я не шучу, потому что если ты идёшь этим путём – ты подонок.

Йоко: Как тебе удалось сохранить безупречный имидж? Это потрясающе.

Джон: Все хотят, чтобы их имидж сохранялся. Все хотят продолжать в том же духе. Пресса тоже, потому что они хотят бесплатной выпивки, бесплатных шлюх и веселья; все хотят оставаться в центре внимания. Мы были цезарями; кто бы мог нас победить, когда можно было заработать миллионы фунтов? Все эти подачки, взяточничество, полиция, вся эта грёбаная шумиха. Все хотели в этом участвовать, вот почему некоторые из них всё ещё пытаются цепляться за это: “Не отнимай у нас Рим, наш портативный Рим, где у нас дома, машины, возлюбленные, жёны, девушки из офиса, вечеринки, выпивка и наркотики, не отнимай это у нас, иначе ты сумасшедший, Джон, ты сумасшедший, глупый Джон хочет всё это отнять”.

Ян Веннер: Что теперь ты говоришь “битловскому народу”?

Джон: Ты имеешь в виду поклонников?

Ян Веннер: Да.

Джон: Кому что. Если меня спрашивают про “Вечер трудного дня” или “На помощь!”, я говорю прямо: “Это было здорово и весело”, или: “Было вот так и вот так”. Я здесь перед тобой вываливаю всю грязь, но интересного в нашей жизни тоже было много. А вообще, не знаю, я не встречаюсь с “битловским народом” – вроде бы (смеётся).

Йоко: Да, так и есть.

Джон: Где они? На самом деле, я даже не знаю, что мне сказать. Все эти “яблочные огрызки” (прим. – поклонницы, караулившие “Битлз” возле здания “Эппл” и студии на Эбби-Роуд)? Не уверен даже, можно ли называть их “битловским народом”. Это возвращает меня к тому, что мы говорили о влиянии “Битлз” во времена альбома “Револьвер”. Я говорю то же, что сказал Дилан: “Не стремитесь за лидерами”. Он однажды так сказал.

Ян Веннер: На что были похожи первые дни пребывания в Лондоне?

Джон: Когда мы приехали туда, лондонцы относились к нам как к провинциалам. На самом деле мы и были провинциалами.

Ян Веннер: Каково это было, скажем, мотаться по Лондону, по дискотекам, со “Стоунз” и вообще?

Джон: Это было замечательное время. Тогда мы были как короли джунглей и были очень близки со “Стоунз”. Не знаю, насколько близки были остальные, но я провёл много времени с Брайаном [Джонсом] и Миком [Джаггером]. Я восхищаюсь ими. Я врубился в них, как только впервые увидел, в Ричмонде, откуда бы они ни были родом. Я провёл с ними много времени, и это было здорово. Мы обычно просто катались по Лондону на машинах, встречались друг с другом и говорили о музыке с “Энималс” и Эриком [Клэптоном] и всё такое. Это, правда, было хорошее время, это был лучший период, с точки зрения известности. Нас не так часто окружала толпа. Это было похоже на мужской курительный клуб, просто очень хорошая тусовка.

Ян Веннер: Каким был Брайан Джонс?

Джон: Ну, со временем, разрушаясь, он стал другим. В конце концов, он превратился в человека, которого начинаешь бояться, когда он звонит, потому что знаешь, что это чревато неприятностями. В нём на самом деле было очень много боли. В первые дни с ним всё было в порядке, потому что он был молод и уверен в себе. Он был одним из тех парней, которые разрушаются у тебя на глазах. Он не был какой-то выдающейся личностью или чем-то в этом роде, он был просто хорошим парнем.

Ян Веннер: Что ты почувствовал, когда он умер?

Джон: К тому времени я уже ничего не чувствовал. Просто подумал, что это ещё одна жертва наркотиков.

Ян Веннер: Твоё мнение о нынешних “Стоунз”?

Джон: Я думаю, что это раздутая шумиха. Мне нравится их песня “Кабацкие женщины” (Honky Tonk Women), но я думаю, что Мик – это посмешище, со всеми этими постоянными пидорастическими плясками. Хотя мне это нравится, я, наверное, схожу посмотрю его фильмы и всё такое, как и все остальные, но на самом деле, думаю, что это посмешище.

Ян Веннер: Ты сейчас часто с ним видишься?

Джон: Нет, совсем с ним не вижусь. Мы немного общались, когда Аллен только начинал с нами работать. Мне кажется, Мик начал ревновать. Я всегда с большим уважением относился к Мику и “Стоунз”, но он наговорил много гадостей о “Битлз”, и это меня задело, потому что, знаешь, я могу критиковать “Битлз”, но не позволю это делать Мику Джаггеру. Я бы хотел просто перечислить, что мы делали, и что “Стоунз” делали два месяца спустя на каждом грёбаном альбоме. Что бы мы ни делали, Мик делает то же самое – он подражает нам. И я бы хотел, чтобы кто-нибудь из вас, грёбаных андеграундцев, обратил внимание на то, что [их альбом] “Сатанинские величества” – это наш “Пеппер”, а [их песня] “Мы любим вас” (We Love You) – это самая грёбаная хрень, это [наша] “Всё, что вам нужно – это любовь” (All You Need Is Love).

Меня возмущает тот факт, что “Стоунз” вроде как революционеры, а “Битлз” – нет. Если “Стоунз” были или есть революционеры, то “Битлз” на самом деле ими были. Они не принадлежат к одному с нами классу, ни в музыкальном плане, ни по степени влияния, и никогда не были. И Мика это всегда злило. Я никогда ничего не говорил об этом, я всегда восхищался ими, потому что мне нравится их фанковая музыка и их стиль. Мне нравится рок-н-ролл и направление, которое они выбрали после того, как перестали пытаться подражать нам…

Йоко: Ты любишь рок-н-ролл.

Джон: …но теперь он [Мик Джаггер] даже собирается создать свой “Эппл”. Он опять собирается сделать то же, что и мы. Он, очевидно, очень расстроен тем, насколько значимы “Битлз” по сравнению с ними. Он так и не смог с этим смириться. Теперь он в более взрослом возрасте, и он начал нас критиковать, и продолжает это делать. Меня это возмущает, потому что даже его вторую грёбаную пластинку мы написали за него. Мик сказал: “‘Мир’ даёт прибыль”, но мы не заработали на ‘Мире’ никаких денег.

Йоко: Мы потратили деньги.

Джон: Никаких денег на этом мы не заработали.

Ян Веннер: Когда вышел “Сержант Пеппер”, вы понимали, что у вас получился отличный альбом? Чувствовали ли вы это, когда работали над ним?

Джон: Да, как и с [альбомами] “Резиновая душа” (Rubber Soul) и “Револьвер” (Revolver).

Ян Веннер: Твоё мнение о той рецензии в “Нью-Йорк Таймс” на “Сержанта Пеппера”?

Джон: Я её не помню. С резкой критикой?

Ян Веннер: Да.

Джон: Не помню. В то время отзывы были не очень важны, потому что мы делали всё, что хотели. Это сейчас я чертовски чувствителен, но в те дни мы были слишком значительными, чтобы нас это волновало. Я вообще не помню рецензий и никогда их не читал. Нам было настолько пофиг, что мы даже не читали новости в газетах. Было скучно читать о нас самих. Я даже не помню, чтобы когда-либо слышал об этой рецензии.

Ян Веннер: Это была первая в Соединённых Штатах критическая статья о “Битлз”.

Джон: С самого начала на нас пытались нападать, особенно британская пресса, которая постоянно спрашивала: “Что вы будете делать, когда этот мыльный пузырь лопнет?” В нашей тусовке это был объект шуток. Но мы ушли, когда сами это решили, а не когда так решила какая-то переменчивая публика, потому что мы не были состряпанной кем-то группой. Мы знали, что делаем.

Конечно, мы допустили много ошибок, но инстинктивно понимали, что всё закончится тогда, когда мы решим, а не когда “Эн-Би-Си” или “Эй-Ти-Ви” решат снять с эфира наш сериал или что-то в этом роде. С “Битлз” происходило очень мало событий, которые мы не продумывали до конца – стоит ли это делать или нет, какова будет реакция и будет ли это продолжаться вечно. У нас было чутьё на что-то подобное.

Ян Веннер: Мы уже говорили о гастрольном “Сатириконе” и всём таком. В какой-то момент неприкосновенность закончилась. Вроде бы Джордж был на той вечеринке, где арестовали Мика [Джаггера] и Кита [Ричардса], но Джорджа не взяли.

Джон: Я так не думаю, его там просто не было. Не думаю, что он там был. Не может быть, что его не стали брать, у нас уже не было такой неприкосновенности. Нас покрывали только на гастролях, потому что за всё было уже уплачено. Вообще я смутно помню, что Джордж был на этой вечеринке. Это распространённый миф, что нас защищали Ордена Британской Империи. Не знаю, меня арестовали, когда он ещё у меня был. Он же у меня ещё был? Когда меня арестовали?

Йоко: Да, был.

Джон: Ну, есть два варианта: либо они хотели нас достать, либо это просто так получилось. После того, как я затеял “Двух девственников” и начал занимался подобными вещами, мне показалось, что я стал достойной добычей для полиции. Не думаю, что нас защищал орден, просто мы никогда ничего такого не делали. То, как Пол сказал о кислоте… На меня никогда не нападали из-за этого, не знаю, было ли это защитой, потому что это было открытое признание того, что мы принимали наркотики. Я полагаю, что по отношению к нам на самом деле просто никого это не волновало.

Ян Веннер: На своей пластинке ты говоришь: “Эти телефонные уроды не оставляют меня в покое, так что не надо так со мной обращаться, брат”.

Джон: Потому что меня тошнит от всех этих агрессивных хиппи, или как их там, “Нынешнего поколения”, которые слишком возбуждены по отношению ко мне. На улице, где угодно, или по телефону, они требуют моего внимания, как будто я им что-то должен. Я им, блядь, не родитель, вот что это такое. Они подходят к моей двери с грёбаным символом мира и ожидают, что мы пройдемся маршем вокруг дома или что-то в этом роде, как старые фанаты “Битлз”. У них длинные волосы, и это то, от чего меня тошнит. Меня пугает, когда вокруг разгуливает куча взвинченных маньяков с грёбаной символикой мира.

Ян Веннер: Что ты думаешь о Мэнсоне и об этом деле?

Джон: Не помню, что я подумал, когда всё это случилось. Многое из того, что он говорит, правда: он – дитя государства, созданное нами, и он забрал их детей, потому что никто другой этого не сделал. Конечно, он не в себе.

Ян Веннер: А как насчёт [песен] “Свинки” (Piggies) и “Спиральная горка” (Helter Skelter)?

Джон: Он чокнутый, как и любой другой поклонник “Битлз”, который видит в этом какую-либо мистику. Раньше мы просто смеялись над этим, над тем или другим, веселились, а какой-нибудь интеллектуал читал нас, какое-нибудь условно молодое поколение хотело что-то в этом увидеть. Мы тоже серьёзно отнеслись к некоторым элементам этой роли, но я не знаю, какое отношение “Спиральная горка” (Helter Skelter) имеет к тому, чтобы кого-то ударить ножом. Я никогда как следует не вслушивался в эти слова, это был просто шум.

Ян Веннер: Все говорят о прослушивании “Эбби Роуд” наоборот.

Джон: Чушь собачья. Я только что прочитал то же самое о Дилане. Это чушь собачья.

Ян Веннер: Слухи о смерти Пола?

Джон: Не знаю, с чего это началось, но это просто нелепо. Я знаю об этом столько же, сколько и ты.

Ян Веннер: Есть ли в альбоме хоть что-то из того, о чём говорят? Намёки?

Джон: Нет. Это чушь собачья, всё, чего они нагромоздили. Мы бы не стали делать ничего подобного. Мы вставляли что-нибудь вроде “сиськи, сиськи, сиськи” (tit, tit, tit) в [песне] “Девушка” (Girl), и многое из того, что я уже не помню, например, пропущенный бит или что-то в этом роде, могли бы быть истолкованы подобным образом. Некоторым просто нечем заняться, кроме как изучать Библию и сочинять мифы об этом, изучать камни и сочинять истории о том, как люди жили раньше. Для них это просто какое-то занятие. Они живут опосредованно.

Ян Веннер: Был ли какой-то момент, когда вы с Йоко решили расстаться с вашей личной жизнью?

Джон: Нет. Просто мы решили, что если соберёмся что-то сделать, например, пожениться, или соберёмся снять фильм, то посвятим это миру и концепции мира. В течение этого периода, поскольку мы такие, какие есть, сложилось так, что каким-то образом мы оказались ответственными за дело мира. Даже в своих мыслях мы так и поступали. Вот как это бывает.

Йоко: Да.

Джон: Мир по-прежнему важен, и моя жизнь посвящена тому, чтобы жить – просто продолжать существовать, вот в чём суть – изо дня в день.

Йоко: Мы не хотим быть лицемерами. Не хотим, как многие, разрушать свою личную жизнь, становясь живым рекламным щитом за мир и тому подобным. Мы пытаемся оставаться людьми и жить по-человечески.

Джон: Мы берём на себя слишком много, вот в чём дело. Полагаю, что я просто не буду влезать во всё подряд (смеётся). Глупо чувствовать себя виноватым, думая, что вот я не работаю, не делая того, не делая этого. Я собираюсь делать то, что хочу для себя, для нас обоих.

Ян Веннер: По-твоему, каков результат?

Джон: Не знаю. Не могу это как-то измерить.

Йоко: Кто-то другой скажет, какова реакция.

Джон: Ты нам скажи, реагируешь ведь ты, а мы действуем. Пусть кто-нибудь скажет нам, какая была реакция.

Ян Веннер: Что случилось в Дании? Там был врач.

Джон: Тони пригласил Хэмрика (прим. – доктор Дон Хэмрик был психотерапевтом из Сан-Франциско, который утверждал, что вступал в контакт с инопланетянами), потому что, по его словам, это был замечательный врач и он собирался загипнотизировать нас, чтобы мы бросили курить.

Йоко: Нам показалось, что это было бы очень практично.

Джон: Мы подумали: “Отлично”. Тони сказал, что это действительно работает, потому что на него это подействовало, и это было легко. И вот приходит этот большой парень, который, казалось, всё время был на взводе – он постоянно что-то выкрикивал и говорил, – а потом он попробовал, и у него ничего не получилось. Он разговаривал как сумасшедший, а потом сказал, что вернёт нас в нашу прошлую жизнь. Тогда мы были готовы на всё, потому что это всё равно что пойти к гадалке – так что мы сказали: “Хорошо, действуй”.

Он что-то бормотал, делая вид, что гипнотизирует нас; мы лежали, а он придумывал все эти истории в стиле Уолта Диснея о прошлых жизнях, во что мы не верили. Но в каком-то смысле он был хорошим парнем. Тогда мне это понравилось больше, чем Йоко; она не такая глупая, как я. Но я подумал: “Никогда не знаешь наверняка, не так ли?”. У меня была такая привычка: верить всему, пока это не будет опровергнуто – это произошло из-за того, что я хотел бросить курить, а он всё рассказывал о том, как летал на космическом корабле, и я сказал, давай, расскажи нам больше, я сомневался, но не стал останавливать эти истории.

Йоко: Но ты его всё равно подозревал.

Джон: Подозревал, конечно, что всё это мура, но не хотел прерывать его рассказ. Потом он начал рассказывать о том, что они, эти предвестники, думают… Но они точно все ненормальные. А потом с ним пришли ещё двое – не знаю, что им было надо. Один был весь в красном, другой был магом. Он сказал, что наложит на всех заклятие и всё такое. Ну просто полное сумасшествие. И тут мы начали волноваться, потому что это уже начало выходить из-под контроля. Они считают себя высшими существами. Полагаю, они до сих пор бродят по Европе и не только, воображая, что несут людям какое-то послание. Позорище! (смеётся) Хэмрик болтал, будто он побывал на “летающей тарелке”, но его духовность и прочее вызвали у нас скепсис: почему же он такой толстый? Почему не может с этим справиться? А он объяснил: “Ну, понимаете, для общения с марсианами я должен оставаться в этой форме, поддерживая её с помощью пирожных”. Бедняга с женой сейчас, наверное, в Канаде…

На самом деле, мы поехали туда [в Данию], чтобы повидаться с Киоко.

Ян Веннер: Ты говорил, что разговор – это плохая форма общения, и что музыка – лучше.

Джон: Когда я это говорил? Не знаю, так это или нет. В одну минуту это так, а в другую может быть совсем иначе.

Ян Веннер: Как ты думаешь, во что превратится рок-н-ролл?

Джон: В то, что мы из него сделаем. Если мы хотим превратить рок-н-ролл в интеллектуализм, то у нас получится фуфлыжный роковый интеллектуализм. Если мы хотим настоящий рок-н-ролл, то каждый из нас должен создать его сам и перестать быть увлечённым революционным образом и длинными волосами. Мы должны преодолеть это. Вот в чём суть стрижки волос. Давайте признаем это сейчас и посмотрим, кто есть кто, кто что делает в этом направлении, кто пишет музыку, а кто несет чушь собачью. Рок-н-ролл будет таким, каким мы его сделаем.

Ян Веннер: Как ты думаешь, почему он так много значит для людей?

Джон: Потому что лучшие произведения достаточно примитивны и в них нет никакой ерунды. Они доходят до тебя, это ритм. Отправляйся в джунгли, там понимают ритм. Это распространяется на весь мир, и это так просто, ты попадаешь в ритм, потому что все в это вовлечены. Я читал, что Элдридж Кливер (прим. – политический деятель и революционер США) сказал, что чернокожие вернули белым представителям среднего класса их тело и соединили их разум и телесную оболочку. Что-то вроде того. Он действует; он оказывает на меня воздействие, это единственное, что могло до меня дойти из всего, что происходило, когда мне было лет пятнадцать. Рок-н-ролл тогда был настоящим, всё остальное было искусственным. Особенность рок-н-ролла, хорошего рок-н-ролла – что бы там ни значило “хороший” и всё такое прочее – в том, что он настоящий, и реализм проникает в тебя вопреки твоему желанию. Ты узнаешь в нём что-то истинное, как и в любом другом настоящем искусстве. Что бы это ни было за искусство. Вот так. Если что-то реально, то обычно оно просто, а если это просто, то это правда. Что-то вроде того. Рок-н-ролл наконец-то дошёл до Йоко.

Йоко: Хм.

Джон: Рок-н-ролл достучался до тебя, не так ли?

Йоко: Да.

Джон: Ну наконец-то.

Йоко: Классическая музыка в основном базируется на [размере] четыре на четыре, а затем перешла на [трёхдольный] четыре-три-два, что представляет собой ритм вальса и всё такое, но это всё больше и больше отдалялось от ритма сердцебиения. Сердцебиение – это четыре на четыре. Ритм стал очень декоративным, как у Шенберга, Веберна. Это очень сложно и интересно – наши умы во многом похожи на это, – но они потеряли ритм сердца.

В самом начале я оказалась на сессии “Битлз” и подумала: “Ну, однако”. И спросил Джона: “Почему вы всегда используете этот ритм? Один и тот же ритм, почему бы вам не сделать что-нибудь посложнее?

Джон: Я записал [песню] “Эй, бульдог” (Hey Bulldog).

Йоко: И он сказал: “Эй, она говорит, что мы используем всё время один и тот же бит”.

Джон: Я очень смутился.

Йоко: И вдруг я внезапно почувствовала вот что…

Ян Веннер: Смутился за себя или за Йоко?

Джон: За себя, потому что, если кто-то начнет строить из себя интеллектуала, я начинаю задумываться.

Йоко: Он очень застенчив.

Джон: Я очень застенчивый человек; если кто-то нападает на меня, я ухожу в себя.

Йоко: Хм.

Джон: Пока я…

Йоко: У меня был интеллектуальный снобизм.

Джон: Йоко – интеллектуалка, высочайшая интеллектуалка, так что я на самом деле знаю, о чём говорю; у них должна быть своего рода математическая формула, чтобы они могли что-то почувствовать. Им приходится рассуждать: “Это результат того-то вследствие того-то”, потому что так их запрограммировали ещё в детстве.

Йоко: Лучше объяснить так: я не могу сыграть на фортепиано, пока не увижу партитуру.

Джон: Вот оно – безумие.

Йоко: Я должна сначала увидеть – только и всего.

Джон: Вот он – интеллектуализм.

Йоко: (смеётся)

Джон: Вот это и есть музыкальность, вот это и есть, блин, музыкальная школа – не уметь играть музыку, пока не прочтёшь бумажку, которая не имеет ничего общего с музыкой.

Ян Веннер: В свои тридцать лет ты относишься к рок-н-роллу практически так же, как и в пятнадцать?

Джон: Ну, он уже никогда не будет таким новым и никогда больше не произведет на меня того впечатления, которое произвёл тогда, но, как и “Всё вперемешку” (Tutti Frutti) или “Долговязая Салли” (Long Tall Sally), он довольно авангарден. Один друг Йоко из “Гринвич-Виллидж” рассказывал о Дилане и его “Единственной ноте” так, словно только что открыл их для себя. Всё не так просто, как кажется. Я достаточно хорошо умею играть в интеллектуальные игры, чтобы доказать, почему эта музыка важна и всегда будет важна. Это как противопоставлять блюз джазу. Благопристойный белый буржуазный джаз как противопоставление блюзу. Блюз прекрасен…

Ян Веннер: Потому что проще?

Джон: Потому что он проще и потому что он настоящий. В нём нет ничего извращённого или продуманного: это не концепция, это стул; не дизайн стула, а изначальный стул. Стул предназначен для того, чтобы на нём сидеть, а не для того, чтобы на него смотрели или его ценили. Мы сидим на этой музыке.

Ян Веннер: Как бы ты описал “битловскую музыку”?

Джон: Она означает разноплановость. Нет ничего, что можно было бы назвать музыкой “Битлз”. Как можно о ней сказать? Что такое музыка “Битлз”? Песни “Морж” или “Пенни-Лейн”? Что именно? Они слишком разнообразны: “Я хочу держать тебя за руку” или “Революция номер девять”?

Ян Веннер: Что особенного, по-твоему, было в песне “Люби же меня” (Love Me Do)?

Джон: “Люби же меня” – это рок-н-ролл, довольно простой, но рок-н-ролл.

Ян Веннер: Чем ты объяснишь неожиданный успех песни “Люби же меня”?

Джон: Песня “Люби же меня” никогда не была особенно популярной. Возможно, это здесь она стала популярной, уже после того, как мы получили широкую известность. Вспомни: успех в Америке пришёл гораздо позже, а до этого мы были “местными кумирами”. В Англии “Люби же меня” не заняла даже сорокового места. Она никогда не была хитом.

Ян Веннер: Что в вашей музыке было такого, что поначалу всех заводило? Почему она была такой заразительной?

Джон: Мы звучали не так, как все остальные. Мы звучали не так, как чернокожие музыканты, потому что мы не были чёрными и были воспитаны на совершенно другой музыке и атмосфере. Так что “Пожалуйста, порадуй меня” и “От меня к тебе” – всё это было нашей версией стула. Мы изготавливали свои собственные стулья, вот и всё, и они были чем-то вроде местных стульев.

Первым трюком была губная гармошка. Когда-то была песня “Эй, детка” (Hey, Baby) с губной гармошкой, а в Англии была ужасная песня под названием “Я помню тебя” (I Remember You). Внезапно мы решили использовать её в песне “Люби же меня” (Love Me Do). Потом мы вставили её в песню “Пожалуйста, порадуй меня”, а затем в “От меня к тебе” – и пошло-поехало. Это стало нашим обычным приёмом, а потом мы от этого отказались. Она стала мешать.

Ян Веннер: Кроме гармоники, что вы начали применять для усложнения и украшения композиций?

Джон: На выступлениях в “Пещере” я играл на гармонике и это был, наверное, единственный необычный приём в ранний период. Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду – музыкальные приёмы на пластинках?

Ян Веннер: На пластинках.

Джон: Первым приёмом стало двойное наложение на втором альбоме. То ли мы сами это обнаружили, то ли кто-то нам сказал, что так можно сделать. Так мы и начали это делать. На втором альбоме мы использовали эффект двойного наложения. Мы пришли, сыграли, нас записали на плёнку, и мы ушли. Я бы с удовольствием сделал ремикс на некоторые ранние вещи, потому что они лучше, чем кажутся.

Йоко: Я хочу исполнить некоторые песни Джона.

Джон: Да-да. Она собирается записать альбом Леннон-Маккартни. Но ты должна записать свои старые… У неё много альбомов на очереди.

Ян Веннер: Ты никогда не думал о концертном альбоме?

Джон: Есть запись концерта в “Голливудской чаше”. Неполная, но её приятно слушать. Может, когда-нибудь её выпустят. Мы тогда здорово нервничали. В аудитории был Дин Мартин (прим. – американский эстрадно-джазовый певец и актёр) со своими детьми. Теперь это была уже не просто публика. Теперь это было совсем другое. Мы нервничали, как в “Палладиуме” (прим. – 16 октября 1963 года), но всё прошло хорошо. Ещё есть где-то запись со стадиона “Ши”. И ещё одна с выступления в Италии – кажется, кто-то записывал. Но на сцене мы всё делали раз в двадцать быстрее, чем нужно.

Ян Веннер: Твоё мнение о таких концертах, как “Голливудская чаша”?

Джон: Это было ужасно, я ненавидел это. Некоторые из них были хороши, но мне не нравилась “Голливудская чаша”. Когда мы знали, что нас записывают, это было ужасно, мы страшно боялись, потому что знали, что получится ужасно, так как мы не слышали сами себя и понимали, что всё это попадёт на эту чёртову плёнку. Басов там не было, ударные никогда не записывались – их там не расслышишь. Эти залы предназначены для оркестров, мать их, а не для рок-групп. Некоторые из этих больших концертов были хороши, но их было не так много.

Ян Веннер: В интервью с Джоном Коттом около года назад ты сказал, что твоя любимая песня – это “Билет на поездку” (Ticket To Ride).

Джон: Да, она мне нравилась, потому что в то время звучала довольно свежо.

Ян Веннер: В каком смысле свежо?

Джон: Для того времени это было чертовски мощно. Это тяжелая запись, вот почему она мне нравится. Но это не моя любимая песня.

Йоко: Очень мощная вещь.

Джон: Дайте мне сейчас эту восьмидорожечную запись, и я сделаю ремикс, и вы увидите, что это за вещь! Хотя и так видно. Раньше мне нравились гитары и я не хотел использовать в том альбоме ничего, кроме гитар и резких фортепианных аккордов. И всё получилось, это отличная запись, ударные там тоже мощные. Поэтому она мне нравится.

Ян Веннер: Какой вклад ты внёс в песни, которые считаются сугубо композициями Пола, например “Вчера”?

Джон: Никакого отношения к этой песне я не имел.

Ян Веннер: А к “Элеонор Ригби”?

Джон: Я написал добрую половину текста, если не больше.

Ян Веннер: Когда Пол показал тебе песню “Вчера”?

Джон: Не помню. На самом деле, не помню. Это было так давно. По-моему это было… Нет, не помню. Она просто однажды появилась, и всё.

Ян Веннер: Кто, на твой взгляд, исполнил самые лучшие версии твоих песен?

Джон: Никого не могу вспомнить.

Ян Веннер: Ты слышал, как Айк и Тина Тёрнер исполнили “Объединяйтесь” (Come Together)?

Джон: Да, но не думаю, что они слишком хорошо поработали над ней, полагаю, они могли бы сделать это лучше. У них получилась лучше песня “Кабацкие женщины” (Honky Tonk Women).

Ян Веннер: Рэй Чарльз исполнил “Вчера” (Yesterday)?

Джон: Это было очень мило.

Ян Веннер: Отис записал песню “Турист на один день” (Day Tripper), твоё мнение об этом?

Джон: Не думаю, что он очень хорошо поработал над песней “Турист на один день” (Day Tripper). Я никогда особо не увлекался каверами. На самом деле, это меня не интересует. Мне нравятся люди, которые их исполняют – я слышал несколько хороших версий песни “В своей жизни” (In My Life), правда, не знаю, кто это был. [Джуди Коллинз], Хосе Фелисиано как-то очень неплохо исполнили “На помощь!” (Help!). Мне нравятся те, кто это делает, я получаю от этого удовольствие. Я подумал, что это интересно, что Нина Симон написала своего рода ответ на “Революцию”. Это было очень хорошо – это было похоже на нашу “Революцию ”, но не совсем. Мне понравилось, что кто-то сразу отреагировал на мои слова.

Ян Веннер: Кто написал “Человек из ниоткуда” (Nowhere Man)?

Джон: Я, это я.

Ян Веннер: Ты написал это о ком-то конкретном?

Джон: Наверное, о себе. Помню, у меня была паранойя, когда я пытался что-то написать, но ничего не получалось, поэтому я просто лёг и попытался не писать, а потом это вырвалось, всё это выплеснулось одним махом.

Ян Веннер: Какие песни ты помнишь, что они написаны Ленноном и Маккартни?

Джон: “Я хочу держать тебя за руку” (I Want to Hold Your Hand), “От меня тебе” (From Me To You), “Она любит тебя” (She Loves You) – мне понадобился бы целый список, их так много, триллионы. Это те самые. В рок-группе нужно выпускать синглы, нужно постоянно их сочинять. Ещё много чего. Мы оба приложили руку к песням друг друга.

Помню, что простота нового альбома была очевидна на двойном альбоме “Битлз”. Это было очевидно в песне “Она такая неприступная” (She’s So Heavy), более того, один из рецензентов написал о ней так: “Кажется, он утратил талант к написанию текстов, они такие простые и скучные”. Эта песня была о Йоко. Когда доходит до дела, как она сказала, когда ты тонешь, то не говоришь что-то вроде: “Я был бы невероятно рад, если бы у кого-нибудь хватило предусмотрительности заметить, что я тону, и прийти мне на помощь”. Нет, ты просто кричишь. А в песне “Она такая неприступная” я просто спел: “Я хочу тебя, я так сильно хочу тебя, она такая неприступная, я хочу тебя”, вот так. Тогда, на двойном альбоме, я начал упрощать свои тексты.

Ян Веннер: Песня из альбома “На помощь!” (Help!), например, “Ты должен спрятать свою любовь подальше” (You’ve Got to Hide Your Love Away). Как ты её написал? При каких обстоятельствах? Где ты был?

Джон: Я был в “Кенвуде”, просто сочинял песни. Это был период написания песен, и каждый день я пытался написать песню, и это была одна из таких песен, которые ты как бы немного грустно поёшь про себя: “Вот стою я, обхватив голову руками…”

Я начал раздумывать о своих чувствах – не знаю, когда именно это началось, например, в песнях “Я – неудачник” (I’m a Loser), или “Прячь свою любовь подальше”, или что-то в этом роде – вместо того, чтобы проецировать себя на ситуацию, я просто пытался выразить то, что я чувствовал по отношению к себе, что я делал это в своих книгах. Думаю, что именно Дилан помог мне понять это – не путём каких-либо обсуждений или чего-то ещё, а просто слушая его песни – у меня было своего рода профессиональное отношение автора песен к написанию поп-песен; он создавал песни определённого стиля для синглов, и мы делали для этого что-то в определённом стиле и ещё кое-что. На нашем первом альбоме я уже был стилизованным автором песен, но, чтобы выразить себя, я написал “Испалец в колесе” и “По-своему” – личные истории, которые выражали мои эмоции. Во мне был отдельный автор песен Джон Леннон, который писал песни для чего-то вроде мясного рынка, и я не считал, что в них – ни в текстах, ни в чём-то другом – есть какая-то глубина. Это было просто развлечение. Тогда я начал относиться к песням как к самому себе, писать их не объективно, а субъективно.

Ян Веннер: А как насчёт песни “Норвежское дерево” (Norwegian Wood) в альбоме “Резиновая душа” (Rubber Soul)?

Джон: Я пытался написать о романе так, чтобы моя жена не узнала, что я пишу о нём, так что это было очень витиевато. Я написал о своём опыте, о квартире девушки и тому подобном.

Ян Веннер: Где ты её написал?

Джон: Я написал её в “Кенвуде”.

Ян Веннер: Когда вы решили включить в неё ситар?

Джон: Думаю, это произошло в студии. Джордж только что приобрёл себе ситар, и я сказал: “Не мог бы ты сыграть этот отрывок?” Мы перепробовали много разных версий песни, но ни одна из них не нравилась, и я был очень зол из-за того, что она звучала не так, как я хотел. Они сказали: “Ну, просто запиши её так, как хочешь”, а я ответил: “Ну, я хочу записать её вот так”. Они предоставили мне свободу, и я очень громко играл на гитаре в микрофон и одновременно пел, а потом Джордж взял ситар, и я спросил, может ли он сыграть ту часть, которую я написал, ну, знаешь, “ди диддли, ди диддли ди” – этот фрагмент, и он не был уверен, сможет ли он это сделать. Он ещё не умел играть на нём, потому что не очень-то преуспел в игре на ситаре, но, по своему обыкновению, был готов попробовать, выучил этот фрагмент и впоследствии записал его. Я думаю, мы записывали её по частям.

Ян Веннер: На этом альбоме у тебя также есть песня “В моей жизни” (In My Life). Когда ты её написал?

Джон: Я написал её в “Кенвуде”. Раньше я писал наверху, где у меня было около десяти магнитофонов “Брунелл”, подключенных друг к другу – они до сих пор у меня, я освоил их за год или два – я никогда не смог бы сделать рок-н-ролльную запись, но мог записать на них что-нибудь совершенно необычное. Я написал её наверху. Сначала я написал текст, а потом спел его. Обычно так было с такими песнями, как “В моей жизни”, “Через вселенную” и некоторыми другими, которые немного выделяются.

Ян Веннер: Ты бы просто записал себя и гитару на плёнку, а потом принес её в студию?

Джон: Я делал это просто для того, чтобы получить представление о том, как она звучит в исполнении, послушать её, чтобы оценить, потому что никогда не знаешь наверняка, пока не услышишь песню сам. Для записи я использовал гитару, голос или что-то ещё. Я думаю, что в песнях “Норвежское дерево” (Norwegian Wood) и “В моей жизни” (In My Life) Пол помог со средней частью, надо отдать ему должное.

В то же время из того же периода, мне никогда не нравилась песня “Беги, если тебе дорога твоя жизнь” (Run For Your Life). Песня, которую я написал в то время. Она была вдохновлена – такая очень неуловимая связь – песней [Элвиса Пресли] “Детка, давай поиграем в семью” (Baby Let’s Play House). Там была строчка – раньше мне нравились определенные строчки из песен – “Я лучше увижу тебя мёртвой, малышка, чем с другим мужчиной”, – так что я написала её с учётом этого, но не думал, что это так важно. “Девушка” (Girl) мне нравилась, потому что я, в некотором смысле, пыталась сказать что-то о христианстве, против которого в то время выступал.

Ян Веннер: Почему именно христианство в этой песне?

Джон: Потому что я был воспитан в церкви. В одной из рецензий на [мою книгу] “In His Own Write” меня попытались причислить к сатирической компании вместе с Питером Куком и теми людьми, которые вышли из Кембриджа, сказав, что: “Он просто высмеивает такие естественные вещи, такие как церковь и государство”, что я и сделал в “In His Own Write”. Это то, что высмеивается, потому что это единственное, на что мы способны. В обеих книгах я довольно сильно критиковал церковь, но на это не обратили внимания, хотя, очевидно, это там было. Я просто говорил о христианстве – о том, что вы должны испытать муки, чтобы попасть на небеса. Я только хочу сказать, что в песне “Девушка” (Girl) я говорил о том, что “боль приведёт к блаженству”, и это было своего рода католической концепцией – пройди через страдания, и тогда всё будет в порядке, что, кажется, немного верно, но не в их понимании. Но я не верил в то, что нужно пройти через страдания, чтобы чего-то достичь, просто так получилось, что так оно и было.

Ян Веннер: Позволь мне спросить тебя о песне из двойного альбома “Стеклянная луковица” (Glass Onion). Ты решил написать небольшое послание аудитории.

Джон: Да, мне было смешно, потому что было столько чепухи про “Пеппер”, его проигрывали задом наперед, стояли на голове и всё такое. Даже сейчас я только что видел Мела Торме по телевизору, и он сказал, что “Люси” была написана как пропаганда наркотиков, как и “С небольшой помощью моих друзей” (With A Little Help From My Friends), но в них ничего такого нет. Песня “С небольшой помощью моих друзей” говорит только о том, что это кайф, это действительно касается небольшой помощи друзей, то это искреннее послание. У Пола была строчка о “небольшой помощи друзей”, не уверен, но у него была какая-то структура для неё, и мы написали её довольно хорошо, пятьдесят на пятьдесят, но она была основана на его идее.

Ян Веннер: В песне “Стеклянная луковица” ты говоришь: “Морж – это Пол”, но в новом альбоме признаёшься, что Моржом был ты.

Джон: Песня “Я – морж” (I Am the Walrus) была второй стороной песни “Привет Прощай” (Hello Goodbye)! Я упивался своим счастьем с Йоко и подумал, что ж, я просто скажу Полу что-нибудь приятное: “Всё в порядке, ты хорошо поработал эти несколько лет, удерживая нас вместе”. Он пытался организовать группу, организовать музыку, быть личностью и всё такое, поэтому я хотел поблагодарить его. Я сказал “Морж – это Пол” именно по этой причине. Я подумал: “Что ж, ты этого заслуживаешь. У меня есть Йоко, и спасибо, тебе можно отдать должное”.

Ян Веннер: А теперь ты решил…

Джон: Теперь меня тошнит от того, что я читаю о том, что Пол – музыкант, а Джордж – философ. Интересно, какое место я занимаю в этой жизни, каков был мой вклад? Мне становится больно, понимаешь, меня тошнит от этого. Я бы предпочёл быть Заппой и сказать: “Слушайте, вы, ублюдки, это то, что я сделал, и мне всё равно, нравится ли вам моё отношение к тому, как я это говорю”. Вот кто я такой, понимаешь, я – грёбаный творец, а не грёбаный пиар-агент или ещё кто-нибудь такой, плод воображения какого-то другого человека. Являетесь ли вы представителем общественности или кем-то ещё, я остаюсь верен своей работе, тогда как раньше я бы этого не сделал.

Вот что я хочу сказать: я был Моржом, что бы это ни значило. В Лос-Анджелесе мы посмотрели фильм “Алиса в стране чудес”, и Морж там – крупный капиталист, который съел всех грёбаных устриц. Если хотите знать, то именно таким он и был, хотя я не помнил об этом, когда писал об этом. У меня в детстве была картинка “Морж и Плотник” – но я никогда не задумывался, который из них Морж. Я носился и кричал: “Я – Морж” – что-то такое себе воображая, а он, оказывается, был чёртов сукин сын (смеётся). Вот и всё. Но всем кажется, что в песне за этим что-то кроется. Я и сам так думал, то есть мы все допускали, что если я сказал “Я – Морж”, то это должно означать что-то вроде “Я – Бог”, но это всего лишь слова из песни, ставшие из-за меня символичными.

Ян Веннер: Есть ли у тебя другие штучки вроде “Моржа”?

Джон: Вроде “Моржа”… Не знаю. В “Балладе о Джоне и Йоко” я оставил привет Питеру Брауну. Это был просто способ выразить ему нашу благодарность. Я научился этому у Йоко. Авангардисты всегда посвящают свои работы друг другу: вот это, допустим, [пианисту] Дэвиду Тюдору, а вот это ещё кому-нибудь. Она посвятила целую книгу всем этим чувакам, но я бы не позволил ей посвятить её кому-то одному. Но теперь я стал в этом кое-что соображать. Я думал, что все они вроде…

Йоко: Нет, в этом не было ничего особенного…

Джон: Да, я знаю. Это как я посвятил свой альбом Йоко, но они посвящают вот так: “Изоляция” (Isolation) посвящается Джорджу – или, посвящаю “Изоляцию” тебе, Йен. Просто потому, что мы сидели рядом и беседовали. Эти посвящения друг другу очень милы.

Йоко: С той лёгкостью, с какой это обычно делается.

Джон: Да-да-да. Да. Я понимаю, он понимает, не волнуйся. Они просто были в команде и всё время делали посвящения, так что, полагаю, я просто это подхватил. Я хочу, чтобы меня любили, хочу быть любимым.

Ян Веннер: Что ты думаешь об [альбоме] “Эбби-Роуд”?

Джон: Мне нравится сторона “А”, но мне никогда не нравились такого рода поп-оперы с другой стороны. По мне – это барахло.

Ян Веннер: Это не выглядит цельно.

Джон: Да, потому что это просто фрагменты песен, собранные воедино. “Соберёмся вместе” (Come Together) – это всё, что я помню.

Ян Веннер: “Соберёмся вместе” (Come Together) – это твоя песня?

Джон: Это моя песня. Я ещё что-нибудь спел на “Эбби-Роуд”? В любом случае, это качественный альбом, такой же, как “Резиновая душа” (Rubber Soul). В этом смысле мы были вместе, но в “Эбби-Роуд” не было жизни.

Ян Веннер: Как появилась песня “Соберёмся вместе” (Come Together)?

Джон: Не могу сказать, понимаешь, против нас предъявлен иск. Видишь ли, супруги Лири (прим. – Тимоти Лири и его жена Розмари) хотели, чтобы я написал… нет, иск не к этому…чтобы я написал песню для предвыборной кампании. Их слоганом было “собирайтесь вместе”. Я её написал, она где-то до сих пор у меня лежит, вышло очень похоже на [группу] “Кинкс”, на некоторые их песни. Но так или иначе я написал песню для Лири. Я сочинял в конторе, просто… не могу об этом говорить, потому что против нас подан иск и потому что всё это глупо. Я написал тогда что-то вроде “Тебе меня не поймать” (You Can’t Catch Me) [Чака Берри] – я использовал тот же ритм и какие-то слова. Я часто так делаю, если пытаюсь написать что-то вроде песни “Долговязая Салли” (Long Tall Sally) – или просто напеваю, начинаю просто пародировать текст. И вот когда это случилось, я остановился и у меня само собой появилось “собирайтесь вместе”, потому что это крутилось у меня в голове. “Right now, over me”. И это “over me” просто обязано было стать шуткой: “oh – oh-over me” вроде типичного для Элвиса “o-o-o-ver you”. Но я так и не написал другую песню, другую для Лири, что-то вроде “Дай миру шанс” (Give Peace A Chance) – песню для хорового исполнения.

Йоко: Лири не знает, но я бы хотела, чтобы ты послал ему это.

Джон: Да, понимаю, но, видимо, никогда не соберусь. В общем, я так её и не написал, и в конце концов вместо неё получилась песня “Соберёмся вместе” (Come Together). И на меня подали в суд, потому что она была похожа на песню “Тебе меня не поймать” половиной строчки или чем-то там ещё, потому что слова Чака Берри получились у меня сами собой. Но во всяком случае не он лично предъявил иск, а его представители. Ну а теперь это строчку можно использовать, потому что они сказали, что он с этим согласился. А я думаю, что мы оказали услугу Чаку Берри, а не… (смеётся) – я имею в виду, что мы его воскресили.

Ян Веннер: Как в песне “Всё, что тебе нужно – это любовь” (All You Need Is Love).

Джон: Многие песни похожи, и я всегда готов раскрыть источник. Вот я и говорю, что это было в песне “Тебе меня не поймать”. Если бы я этого не сказал, то никто бы и не узнал. Только один парень заметил.

Ян Веннер: Как ты записывал песню “Мгновенная карма” (Instant Karma) с [Филом Спектором]? Это было первое, что вы делали вместе.

Джон: Было здорово. Я написал её утром на фортепиано. Пришёл в офис и спел её много раз. Я сказал: “Чёрт возьми, давай сделаем это”, и мы забронировали студию, Фил пришёл и спросил: “Как ты хочешь её записать?” Я ответил: “Знаешь, в стиле пятидесятых”. Он сказал: “отлично”, и – раз! – я записал её примерно за три захода или что-то в этом роде. Я зашёл [в аппаратную], он прокрутил запись, и вот она. Единственной идеей было то, что я попросил добавить немного больше басов, вот и всё, мы закончили.

Видишь ли, у Фила это здорово получается. Он не заморачивается с этим грёбаным стерео и прочей ерундой. Звучит нормально? Тогда давай так и оставим, не важно, впечатляюще это или нет. Если это для вас звучит хорошо, как для непрофессионала или человека, то и хорошо, не беспокойтесь о том, похоже ли это на то или на качество этого, просто берите. Не стоит забивать себе голову разной ерундой. И такой подход меня устраивает. (Обращаясь к кому-то, вошедшему в комнату) Да, мы уже заканчиваем. Мы закончили?

Ян Веннер: Мне хотелось бы, конечно, узнать побольше, но мы вынуждены сделать перерыв. Я бы хотел позвонить Энни (прим. – фотограф Энни Лейбовиц) и позвать её сюда.

Джон: Нет, я не хочу. Правда, не хочу. Никто этого не делал, и я не хочу этих снимков “Джон и Йоко”. Сделай сам один на “Инстаматик”, и всё.

Ян Веннер: Получится ужасно. Я только хотел…

Джон: Ничего ужасного.

Ян Веннер: …хотел сделать хороший снимок на обложку.

Джон: Слушай, посмотри на этот альбом. Ну? Вот и сфотографируй. Не будь снобом. Просто сфотографируй.

[Перерыв]

Ян Веннер: Когда вы впервые познакомились с идеей стерео и научились работать со стереозвуком?

Джон: Как-то раз. Был период, когда мы начали понимать, что можем сами заново аранжировать музыку. Мы начали слушать их и стали спрашивать: “Ну, почему ты не можешь этого сделать?” Мы просто стояли у пульта и спрашивали: “Как насчёт этого?” И Джордж Мартин говорил: “Ну, как вам это?” В первые дни нам просто предлагали готовый продукт. Мы спрашивали, что случилось с басом или что-то в этом роде. И они говорили: “О, это так звучит, нельзя…” Что-то в этом роде. Должно быть, это происходило постепенно.

Ян Веннер: Твоё мнение о “Дайте миру шанс” (Give Peace A Chance)?

Джон: Как о пластинке?

Ян Веннер: Да.

Джон: Пластинка великолепна.

Ян Веннер: Ты видел “День моратория” в Вашингтоне? (прим. – антивоенный День моратория (День Мира) был массовой акцией и проводился по всей территории Соединенных Штатов в знак протеста против продолжающегося американского присутствия во Вьетнаме; акция закончилась 15 ноября массовым маршем в Вашингтоне).

Джон: Знаешь, для этого она и была написана. Помню, слышал, как все её пели – не знаю, по радио это было или по телевизору, – для меня это был очень важный момент. Песня как раз об этом.

Видишь ли, я застенчивый и агрессивный, поэтому возлагаю большие надежды на то, что делаю в своём творчестве, и в то же время испытываю огромное отчаяние от того, что всё это бессмысленно и дерьмово. Понимаешь, как можно превзойти Бетховена, Шекспира или кого-то ещё? В глубине души я хотел написать что-нибудь, что заменило бы “Мы преодолеем” (We Shall Overcome). Не знаю почему. Ту песню, которую всегда поют, и подумал: “Почему бы кому-нибудь сейчас не написать что-нибудь для людей, ведь в этом моя работа и наша работа”.

Я возлагал такие же надежды на песню “Герой рабочего класса” (Working Class Hero). Это другая концепция, но я чувствую, что это революционная песня, на самом деле, революционная. У неё революционное содержание. Эта песня для рабочих, а не для проституток и пидоров – так же, как и “Дайте миру шанс” (Give Peace A Chance). С другой стороны, её могут просто игнорировать.

Я думаю, что она для таких людей, как я, которые принадлежат к рабочему классу – неважно, высшему или низшему, – который с помощью машин должен быть преобразован в средний класс, вот и всё. Это мой опыт, и я надеюсь, что это просто предупреждение для людей.

Йоко: Изумительная песня.

Джон: Я говорю, что это революционная песня; не сама песня, а то, что это песня для революции.

Ян Веннер: В каком отношении?

[Здесь мы сделали перерыв, во время которого Джон и Аллен Кляйн вышли, чтобы обсудить возможность выпуска сингла]

Ян Веннер: У тебя есть предчувствие, что это будет пластинка номер один?

Джон: Я полагаю, что “Мать” (Mother) – это коммерческая пластинка, потому что всё время, пока я её писал, именно её я пел больше всего, именно она, казалось, засела у меня в голове. Я убежден, что “Мать” – это коммерческая пластинка.

Ян Веннер: Соглашусь.

Джон: Согласен? Что ж, спасибо, но ты назвал “Бог”.

Ян Веннер: Нет, я этого не делал.

Джон: Все слушают песни “Бог” (God) или “Изоляция” (Isolation).

Ян Веннер: Что ж, ты прав насчёт песни “Мать”, потому что это то, о чём я думаю большую часть времени.

Джон: Да, точно.

Ян Веннер: Тогда доверься интуиции и выпусти сингл.

Джон: В этом тоже есть доля политики. Политика подготовит почву для моего альбома, так же, как “Мой дорогой Господь” (My Sweet Lord) подготовил почву для альбома Джорджа. Я не собираюсь выпускать хиты просто так; люди не купят мой альбом только потому, что он понравился [журналу] “Роллинг Стоун”, или потому, что они собираются послушать его сегодня вечером, или потому, что Пит хороший пропагандист. Людей нужно как-то раскрутить, преподнести им это всеми возможными способами. Возможно, “Любовь” (Love) – лучший способ. Мне нравится эта песня. Мне нравится её мелодия, и слова, и всё остальное, я считаю, что она красива, но я больше рокер. Изначально я задумывал песни “Мать” и “Любовь” как синглы, но теперь думаю, что “Мать” слишком тяжеловата. Возможно, Аллен прав. “Любовь” принесет мне больше пользы.

Ян Веннер: Я так не думаю. Полагаю, что “доверяй своему инстинкту” лучше. Особенность песни “Мать” в том, что именно об этом альбом. Что запомнится тебе больше всего?

Джон: Если песню “Любовь” слушать чаще, то и запомнится она больше. “Любовь” тоже коммерческая песня.

Ян Веннер: Я одинаково часто слушал обе эти песни но “Мать” запомнилась лучше.

Джон: Понимаю. Песня “Любовь” сама по себе – это сингл, её можно выпустить отдельно. “Мать” – тоже сингл. И “Бог” мог бы стать синглом, также как “Изоляция” (Isolation) или “Вспомни” (Remember).

Йоко: И “Герой рабочего класса”.

Джон: Все мои песни – синглы. Я так пишу. Но в песне “Мать” надо учитывать содержание. Если песнями о любви я смогу привлечь больше слушателей, чем песнями о своей матери, то я буду петь о любви.

Йоко: Потому что это открывает путь для…

Ян Веннер: Понимаю.

Джон: Я открываю дверь для Джона Леннона, а не для музыки, не для “Битлз”, не для кого-либо или чего-либо ещё. Я пытаюсь представить себя как можно более широкой публике. Это то, что я вынес из всего, что мне говорили. Существует – это не для печати – много мелких ответвлений, например, компания “Кэпитол” сначала пыталась сказать, что нет такой группы, как “Пластик Оно Бэнд”, и она не имеет никакого отношения к песне “Любовь”.

Сейчас “Кэпитол” пытается сказать, что это Джон Леннон, один из “Битлз”, и, следовательно, это совсем другое дело. Когда они были на стороне Маккартни, а они были на стороне Маккартни, и думали, что я просто идиот, развлекающийся с японской девкой, они не хотели выпускать музыку, которую мы записали, как “Торонто”, потому что им не нравилась сама идея. Они были довольны тем, что позволили мне стать группой “Пластик Оно Бэнд” и выпустили специальный релиз, который я должен был выпустить, потому что “Битлз” связаны “узами брака”.

Ян Веннер: Каковы будут последствия?

Джон: Все последствия сводятся к деньгам – всё это деньги, чувак. Они постоянно давали понять, они говорили: “Ну, теперь это похоже на альбом Джона Леннона, а не ‘Пластик Оно Бэнд’”, – что ж, для меня это “Пластик Оно Бэнд”, иначе я бы не стал его так издавать.

Я подумаю о песне “Любовь”. Изначально мне казалось, что на альбоме недостаточно материала, чтобы выпустить сингл, всего десять песен, девять, если не считать “Мама” (прим. – My Mummy’s Dead), а это значит, что тогда нечего будет покупать. Для меня это звучит так, как будто там сорок песен. Есть и другая сторона рынка, и я не собираюсь игнорировать её. Я намерен продать как можно больше альбомов, потому что я творческая личность, которая хочет, чтобы меня все любили и чтобы все покупали мои произведения. Я стараюсь ради этого.

Ян Веннер: В идее выпустить что-то коммерческое, чтобы заставить людей покупать альбом, нет ничего удивительного; вопрос в том, что является более коммерческим – “Любовь” или “Мать”?

Джон: Как быстрее достичь первого места? Дело в том, что “Любовь” привлекла бы больше людей, потому что несёт в себе смысл, чувак! Есть много, очень много людей, которым не понравилось бы слово “Мать”. Это причиняет им боль. Первое, что происходит с тобой, когда ты слушаешь этот альбом – это то, что ты не можешь этого вынести. Все реагируют одинаково. Они думают: “Твою мать”. Все такие. Во второй раз они начинают говорить: “О, в этом что-то есть”. Так что, если я обращусь к ним с песней “Мама”, это подтвердит подозрение, что с этим Джоном Ленноном и его бабой снова происходит что-то нехорошее.

Люди не такие уж продвинутые; студенты не так уж осведомлённые; они такие же, как все остальные. “Ах, страдания! Только не говорите мне, что в этом всё дело, это действительно ужасно. Будь хорошим мальчиком, Джон, у тебя были трудные времена, но я, я и моя мама…” Так что нам предстоит всё это пережить. “Любовь” я написал в духе любви к Йоко, и в ней есть всё это. Это прекрасная мелодия, а я даже не известен как автор мелодий. Вы должны подумать об этом. Если это произойдёт, это пойдет мне на пользу. Люди привыкли слышать всё это дерьмо: “Он не верит в Бога, в Кеннеди и… боже мой, он же…”. Знаешь, я собираюсь с этим покончить. Эта песня скажет: “В жизни всему есть место – и тому, и этому”. Я ведь хороший (смеётся), и я убедил себя в этом.

Йоко: Всё так, это прекрасная песня.

Джон: То есть: “Вот это да!” Я подумаю насчёт её.

Йоко: Люди верят, что песня “Мать” – это глубоко личная песня.

Джон: Она представит меня в хорошем свете. Если она будет популярна, она представит меня в хорошем свете. Значит, вперёд!

Ян Веннер: Ты написал бо́льшую часть материала для этого альбома на гитаре или фортепиано?

Джон: Те песни, где я играю на гитаре, я написал на гитаре; те, в которых я играю на фортепиано, я написал на фортепиано.

Ян Веннер: В чём разница, когда ты их пишешь?

Джон: Поскольку я играю на фортепиано ещё хуже, чем на гитаре – ограниченная палитра, как это называется – сам себе удивляюсь. Когда мне приходится думать о переходе от ноты “до” к “ля”, то в половине случаев я не всегда уверен, как это сделать. Когда я беру аккорд на гитаре, это всего лишь секст или септаккорд, или что-то в этом роде; на фортепиано я не знаю, что это такое. В этом есть что-то особенное. Я так много знаю о гитаре, что могу на ней играть на сцене; если я хочу написать просто рокерскую музыку, я должен играть на гитаре, потому что я не умею играть на фортепиано достаточно хорошо, чтобы вдохновиться роком. Вот в чём разница, на самом деле.

Ян Веннер: По-твоему, какие свои песни ты считаешь лучшими?

Джон: Из всех? Самая лучшая песня?

Ян Веннер: Ты когда-нибудь думал об этом?

Джон: Не знаю. Если бы кто-нибудь спросил меня, какая моя любимая песня, “Звёздная пыль” (Stardust) или что-то в этом роде, то я не смог бы ответить. Я не способен делать такой выбор. Мне всегда нравились “Морж”, “Земляничные поляны”, “На помощь!”, “В моей жизни” – вот некоторые из моих любимых песен.

Ян Веннер: Почему “На помощь!”?

Джон: Потому что она имеет для меня значение – это правда. Текст песни и сейчас так же хорош, как и тогда. Разницы нет, и я чувствую себя увереннее, зная, что тогда я так же хорошо осознавал себя. В ней нет ЛСД, ничего такого, ну там травки или чего-то ещё. Я просто пел “На помощь!”, и именно это имел в виду.

Мне не очень нравится эта запись, потому что мы записали её в слишком быстром темпе, пытаясь сделать её коммерческой. Мне нравится “Я хочу держать тебя за руку” (I Want To Hold Your Hand). Мы написали её вместе [с Полом], это прекрасная мелодия. Я мог бы снова записать “Я хочу держать тебя за руку” и “На помощь!”, потому что они мне нравятся, и я могу их спеть.

Ян Веннер: Почему “Земляничные поляны”? Её ты тоже считаешь песней о подлинных чувствах?

Джон: “Земляничные поляны”, потому что они настоящие, на тот момент. Это было как разговор с самим собой. У Элтона Джона есть песня, где он поёт, как будто разговаривает сам с собой. Она мне понравилась и напомнила о “Земляничных полянах”.

Ян Веннер: А такие песни, как “Девушка” (Girl)?

Джон: Да, она мне нравится.

Ян Веннер: “Беги, если тебе дорога твоя жизнь” (Run For Your Life)?

Джон: Никогда её не любил.

Ян Веннер: Почему?

Джон: Не знаю. Это одна из тех песен, которые я наспех состряпал, только чтобы что-нибудь написать. Она была высосана из пальца, а “Девушка” – прочувствована. Какой-то конкретной девушки не было. Это была фантазия, но слова были искренними: “Разве ей не говорили, что боль ведёт к наслаждению?” – своего рода, философская фраза. Она появилась не случайно. Я размышлял об этом, когда писал. Это была не просто песня. Это была песня о той девушке, которая потом оказалась Йоко, о той девушке, которую многие из нас ищут.

Есть много других песен, которые я люблю. Мне также нравится “Через Вселенную” (Across The Universe).

Ян Веннер: Почему?

Джон: Это один из лучших текстов, которые я когда-либо написал. На самом деле, он мог бы быть лучше. Это хорошая поэзия, или как бы это ни называли. Видишь ли, мне нравятся песни, которые звучат как стихи даже без мелодии. В них не обязательно должна быть мелодия, как в стихотворении, их можно просто читать.

Ян Веннер: Это твой главный критерий?

Джон: Нет, это только для тех, которые мне нравятся. Я люблю читать тексты и других авторов.

Ян Веннер: Так что же случилось с “Пусть будет так” (Let It Be)?

Джон: Это было что-то вроде “Волшебного таинственного путешествия”. В двух словах, пришло время для очередного фильма о “Битлз” или чего-то в этом роде. Пол хотел, чтобы мы отправились в турне или сделали что-то в этом роде. Он как бы организовал это, и мы обсуждали, куда поехать, и всё такое. Рядом со мной была Йоко, и я просто ходил за ней по пятам. Я всё время был под кайфом, и мне было на всё насрать. Никто не обращал внимания. Всё было точно так же, как это есть в фильме: когда я взялся за песню “Через Вселенную” (которую хотел перезаписать, потому что оригинал был не очень хорош), Пол зевнул и заиграл буги-вуги. Я просто спросил: “Кто-нибудь хочет сделать что-нибудь по-быстрому?” Это как было со мной. Год за годом это начинает утомлять.

Ян Веннер: Как долго продолжались эти сессии?

Джон: О, нахрен, бог знает сколько времени. У Пола была идея, что он будет репетировать с нами. Он всё время стремится к совершенству, и у него была идея, что мы будем репетировать, а затем запишем альбом. Мы, ленивые ублюдки, играем уже двадцать лет! Мы взрослые чуваки, вашу мать, и мы не собираемся сидеть сложа руки и репетировать, я, во всяком случае, не собирался – и у нас так и не получилось.

Мы записали несколько треков, но без какой-либо заинтересованности в них. В студии “Туикенхэм” было жуткое ощущение, что нас всё время снимают, а я просто хотел, чтобы они ушли. Мы были там с восьми утра. Нельзя заниматься музыкой в восемь утра в незнакомом месте, когда вас снимают люди и мигают разноцветные огни.

Ян Веннер: Так чем же всё это закончилось?

Джон: Запись получилась похожей на пиратскую версию. Мы больше не хотели к этому иметь какое-либо отношение, поэтому просто отдали всё Глину Джонсу и сказали: “Вот, своди”. Это был первый раз со времени выхода первого альбома, когда мы не захотели иметь к этому никакого отношения. Никто из нас даже не побеспокоился о том, чтобы принять участие. Никто никому не позвонил по этому поводу, и плёнки остались там. Это сделал Глин Джонс. Мы получили по почте ацетатные пластинки, звонили друг другу и спрашивали: “Что думаешь?”

Мы собирались выпустить его в этом дерьмовом состоянии. Мне было всё равно. Я подумал, что было бы неплохо выпустить его и показать людям, что с нами произошло, что мы не можем быть вместе, мы больше не играем вместе, оставьте нас в покое. Пиратская версия – вот на что это было похоже, и все, наверное, думали, что они, мать вашу, не будут над этим работать. Было записано двадцать девять часов, так много, что это было похоже на фильм. Всего двадцать дублей, потому что мы репетировали и снимали всё подряд. Никто не мог смотреть на это спокойно.

Когда появился Спектор, мы сказали: “Что ж, если хочешь работать с нами, давай, иди и делай своё прослушивание”. Он работал над этим как свинья. Он всегда хотел поработать с “Битлз”, а ему выдали самую дерьмовую порцию плохо записанного дерьма, и он чувствовал себя паршиво по отношению к этому. Но он кое-что из этого сделал. Он проделал отличную работу.

Когда я услышал это, меня не стошнило; я почувствовал облегчение после шести месяцев нависшей надо мной чёрной тучи, что всё это скоро рассеется.

Я подумал, что было бы неплохо выпустить эту дерьмовую версию, потому что это разрушило бы “Битлз”, развеяло бы этот миф. Были бы только мы, без штанов, без глянцевой краски на обложке и без шумихи: вот какие мы без штанов, не могли бы вы, пожалуйста, закончить эту игру прямо сейчас?

Но этого не произошло. Мы быстро закончили работу над “Эбби-Роуд” и выпустили нечто глянцевое, чтобы сохранить этот миф.

Ян Веннер: Зачем?

Джон: Чтобы сохранить миф.

Ян Веннер: Это Пол…

Джон: Не совсем. Если мне предлагают, я соглашаюсь. Я, знаешь, не только силён, но и слаб, и я не собирался бороться за [альбом] “Пусть будет так” (Let It Be), потому что на самом деле не мог этого вынести.

Ян Веннер: Наконец, когда “Пусть будет так” должен был появиться на свет, Пол захотел выпустить свой альбом.

Джон: Было много дрязгов. Он вышел одновременно или что-то в этом роде, не так ли?

Ян Веннер: Да.

Джон: Думаю, он хотел показать, что он “Битлз”.

Ян Веннер: Выпуская “Маккартни”?

Джон: Да, я так думаю.

Ян Веннер: Был ли ты удивлён, когда услышал его, то, что он сделал?

Джон: Очень. Я ожидал чуть большего. Если у нас с Полом какие-то разногласия, и я чувствую слабость, то, думаю, он, должно быть, чувствует себя сильным, понимаешь, в споре. Не то чтобы у нас часто бывали физические ссоры, знаешь ли. Но, когда разговариваешь и ощущаешь так называемое сопротивление. Так что я был просто удивлён. И доволен (смеётся). Я вдруг увидел всё это в перспективе.

Ян Веннер: Как ты думаешь, какое будет мнение у Пола о твоём альбоме?

Джон: Думаю, он, вероятно, напугает его и заставит сделать что-то достойное, а потом он напугает меня и заставит сделать что-то достойное, как-то так.

Полагаю, он способен на великую работу, и думаю, что он с этим справится. Я бы хотел, чтобы он этого не делал, я бы хотел, чтобы никто этого не делал, Дилан или кто-нибудь ещё. В глубине души я хотел бы быть единственным в мире, или кем бы это ни было. Но я не могу представить, чтобы Пол делал это дважды.

Ян Веннер: Каково было, когда вы отправлялись в турне? Я где-то читал у Дерека [Тейлора], что к вам приводили калек.

Джон: Такова была наша версия происходящего. Когда мы проходили мимо, люди как бы прикасались к нам, и всё в таком роде. Где бы мы ни появлялись, предполагалось, что мы не такие, как все, и что мы должны были терпеть всякое дерьмо от лордов-мэров и их жён, что нас будут трогать и лапать, как в фильме “Вечер трудного дня”, только миллион раз, как в американском посольстве или британском посольстве здесь, в Вашингтоне или где бы это ни было, когда какое-то чёртово животное отстригло у Ринго волосы. Я ушёл, обложив всех матом. Забыл, но ты навёл меня на это. Что это был за вопрос?

Ян Веннер: Калеки.

Джон: Куда бы мы ни отправлялись в турне по Британии, везде, где бы мы ни появлялись, всегда было несколько свободных мест для калек и людей в инвалидных колясках. Поскольку мы были знамениты, предполагалось, что в нашей гримёрке постоянно будут находиться какие-нибудь эпилептики и кто бы они ни были. Предполагалось, что у нас всё будет “хорошо”, а на самом деле нам хотелось побыть одним. Ты не знаешь, что сказать, потому что обычно они говорят: “У меня есть твоя пластинка”, или не могут говорить и просто хотят прикоснуться к тебе. Это всегда мать или медсестра подталкивают их к тебе, сами они просто здороваются и уходят, но матери подталкивают их к тебе, как будто ты Христос или что-то в этом роде, как будто вокруг тебя есть какая-то аура, которая передается им. Так уж сложилось, и мы относились к этому довольно бессердечно. Это было просто ужасно: каждый вечер открывалась дверь, и вместо детей там можно было увидеть только ряды калек вдоль стены. Казалось, что мы всё время были окружены калеками и слепцами, и когда мы проходили по коридорам, все они прикасались к нам и тому подобное. Это было ужасно.

Ян Веннер: В то время вы, должно быть, были ещё довольно молоды и наивны.

Джон: Да, ну, так же наивны, как [книга] “Написано собственноручно” (In His Own Write).

Ян Веннер: Конечно, это, должно быть, заставило вас на секунду задуматься.

Джон: О чём?

Ян Веннер: О…

Джон: Ну, я имею в виду, что мы же знали, что это за игра.

Ян Веннер: В тот момент вас не удивляло, что вы, как предполагалось, могли заставить хромого ходить, а слепого видеть?

Джон: Это была обычная шутка о том, что мы должны были их вылечить; это было то, что мы бы сказали, потому что это было жестоко. Нам было жаль их, как и любому другому, но когда тебя окружают слепые, глухие и калеки, это вызывает некоторое смущение. Знаете, мы мало что могли сказать, учитывая то давление, которое на нас оказывалось, и то, что мы должны были делать и выступать.

Чем знаменитее мы становились, тем с большей нереальностью нам приходилось сталкиваться, тем большего от нас ожидали. Если вы не пожимали руку жене мэра, она начинала оскорблять, кричать и говорить: “Как они смеют?”

Есть одна из историй Дерека, в которой мы спали после концерта в отеле где-то в Америке, и жена мэра пришла и сказала: “Разбудите их, я хочу с ними встретиться”. Дерек ответил: “Я не собираюсь их будить”. Она начала кричать: “Ты поднимешь их, или я расскажу об этом прессе”. Так было всегда – они всегда угрожали, что расскажут о нас прессе, если мы не увидим их чёртову дочь с брекетами на зубах. Это всегда была дочь начальника полиции или лорд-мэра, самые несносные дети, потому что у них были самые несносные родители, с которыми мы были вынуждены постоянно встречаться. Нам навязывали этих людей.

Самым унизительным было, например, сидеть с мэром Багамских островов, когда мы снимали “На помощь!”, и выслушивать оскорбления от этих долбанутых сучек и ублюдков среднего класса, которые комментировали нашу работу и наши манеры. Я всегда был пьян и оскорблял их. Я этого не выносил. Мне было больно. Я сходил с ума, ругаясь с ними. Я мог что-нибудь сделать. Я этого не выносил.

Весь этот бизнес был ужасен, это было грёбаное унижение. Нужно полностью унизить себя, чтобы стать такими, какими были “Битлз”, и это то, что меня возмущает. Я не знал, что так будет, не предвидел. Это происходило постепенно, медленно, пока тебя не охватывало полное безумие, и ты не начинал делать именно то, чего не хотел бы делать с людьми, которых терпеть не можешь, с людьми, которых ты ненавидел, когда тебе было ещё лет десять. И это то, о чём я говорю в этом альбоме – я всё вспомнил, и вот о чём он, теперь вы, ублюдки, идите нахуй! Вот о чём я говорю, второй раз вы меня не достанете.

Ян Веннер: Ты бы хотел всё вернуть?

Джон: Что?

Ян Веннер: Быть Битлом?

Джон: Если бы я мог стать грёбаным рыбаком, я бы им стал. Если бы у меня были возможности стать кем-то другим, я бы им стал. Быть творческой личностью – в этом нет ничего хорошего. Знаешь, каково это – писать, это пытка. Я читал о Ван Гоге, Бетховене, о любом из этих ублюдков. Если бы у них были психиатры, у нас не было бы великих картин Гогена. Эти ублюдки просто выжимают нас до смерти; это всё, что мы можем сделать, делать это как цирковые животные.

Я возмущён тем, что являюсь артистом, и в этом смысле я возмущен тем, что выступаю перед грёбаными идиотами, которые ничего не понимают. Они не умеют чувствовать. Я тот, кто чувствует, потому что я тот, кто это выражает. Они живут опосредованно через меня и других артистов, и мы единственные, кто ими являемся… даже с боксёрами – когда Оскар выходит на ринг, они его освистывают, он бьёт Клея всего один раз, и все они ему аплодируют. На самом деле я бы предпочел быть в аудитории, но я на это не способен.

Одна из моих главных целей состоит в том, что я хочу стать рыбаком. Знаю, это звучит глупо – я скорее буду богатым, чем бедным, и всё такое прочее дерьмо – но я бы хотел, чтобы эта боль была незнанием, блаженством или чем-то ещё. Если ты не знаешь, чувак, тогда боли нет; вот как я это выражаю.

Ян Веннер: Как вы думаешь, какое влияние оказали “Битлз” на историю Британии?

Джон: Не знаю насчет “истории”, потому что люди, которые контролируют ситуацию и находятся у власти, и классовая система, и вся эта дерьмовая буржуазия точно такие же, за исключением того, что есть множество педиков из среднего класса с длинными-предлинными волосами, разгуливающих по Лондону в модной одежде, а Кеннет Тайнан зарабатывает состояние на слове “трахаться”. Кроме этого, ничего не произошло. Мы все нарядились, но у власти всё те же ублюдки, всем заправляют одни и те же люди. Всё точно так же.

Мы все немного повзрослели, произошли перемены, мы все стали немного свободнее и всё такое, но это все та же игра. Дерьмо, они делают точно то же самое, продают оружие Южной Африке, убивают чернокожих на улицах, люди живут в грёбаной нищете, по ним ползают крысы. От этого просто тошнит, и я проснулся от этого.

Пора грёз прошла. Всё то же самое, только мне тридцать, и у многих теперь длинные волосы. Вот в чём дело, чувак, ничего не произошло, кроме того, что мы повзрослели, мы сделали своё дело – в точности как нам говорили. Вы, дети, – большинство из так называемого “нынешнего поколения” – устраиваетесь на работу. Мы – меньшинство, знаешь, такие люди, как мы, всегда были, но, возможно, нас немного больше из-за того или иного обстоятельства.

Йоко: Вот что я уважаю в музыке Джона – это то, что она непритворная. Это как детям рассказывают по Санта-Клауса, а потом они перестают в него верить. В него и всю эту чепуху, но если взять Джорджа Харрисона, единственное, что мне в нём не нравится, что он до сих пор говорит, что Санта-Клаус существует.

Джон: Но в этом… он… в этом нет ничего…

Йоко: Потому что он просто говорит…

Джон: Ну, это возраст или его… он же не может… он в это верит.

Йоко: Это не…

Джон: Это… это не значит, что он так считает. Ему же двадцать пять, вроде бы.

Йоко: Просто то, что…

Джон: Нет, это нехорошо. Давай не будем сюда приплетать Джорджа.

Йоко: Хорошо, не будем, но он…

Джон: Во всяком случае, речь не об этом. Мы говорим о социальной революции в Англии. И нет, мне не нравится – я не хочу аналогий с Джорджем. Я не хочу, чтобы меня сравнивали с Джорджем. Почему меня надо с ним сравнивать? Почему?

Йоко: Ты прав.

Джон: Ты же понимаешь, что моя музыка не имеет никакого отношения к музыке Джорджа.

Ян Веннер: Как ты думаешь, почему влияние “Битлз” было настолько большим в Америке, чем в Англии?

Джон: По той же причине, по которой американские звёзды так популярны в Англии: трава зеленее. К тому времени, как мы добрались до Штатов, мы стали настоящими профессионалами; мы изучили все правила игры. Когда мы приехали сюда, мы знали, как обращаться с прессой; британская пресса была самой жёсткой в мире, и мы могли справиться с чем угодно. У нас всё было в порядке.

В самолете я думал: “О, у нас ничего не получится”, или я сказал это в фильме, или что-то в этом роде, но это касается именно меня. Мы знали, что уничтожим вас, если только сможем установить над вами контроль. Мы были чем-то новым.

И когда мы приехали сюда, вы все разгуливали в грёбаных шортах-бермудах, с короткими стрижками “Бостон каре” и всякой всячиной на зубах. А теперь они говорят нам, они все так говорят: “‘Битлз’ – это неактуально, и вот так вот, чувак”. Девчонки выглядели как грёбаные лошади 1940-х годов. Не было никакого понятия об одежде или о чём-то подобном. Мы подумали: “Какой уродливый народец”. Всё это выглядело просто отвратительно. Мы думали, какие мы модные, но, конечно, это было не так. Нас было только пятеро, мы и “Стоунз” были действительно крутыми ребятами; остальная Англия оставалась такой же, какой была всегда.

Мы склонны к национализму, и мы бы действительно посмеялись над Америкой, если бы не её музыка. Нам нравилась музыка чернокожих, а здесь даже чернокожие смеялись над такими людьми, как Чак Берри и блюзовые исполнители; чернокожие считали, что по-настоящему фанковая музыка им не по душе, а белые слушали только Яна, Дина и всё такое. Мы чувствовали, что несём послание, которое гласило: “слушайте эту музыку”. То же самое было и в Ливерпуле, мы чувствовали себя очень эксклюзивными и андеграундными в Ливерпуле, слушая Ричи Барретта и Барретта Стронга и все эти старые пластинки. Никто не слушал никого из них, только Эрик Бёрдон в Ньюкасле и Мик Джаггер в Лондоне. Было одиноко, но это было потрясающе. Когда мы приехали сюда, всё было так же – в Америке никто не слушал рок-н-ролл или негритянскую музыку, поэтому нам показалось, что мы приехали в страну их происхождения, но никто не хотел об этом знать.

Ян Веннер: Почему ты написал “Революцию”?

Джон: Какую из них?

Ян Веннер: Обе.

Джон: Их всего три.

Ян Веннер: Начиная с сингла.

Джон: Когда Джордж, Пол и все остальные были в отпуске, я записал “Революцию”, которая вошла в альбом, и “Революцию 9”. Я хотел выпустить её как сингл, у меня всё было готово, но они пришли и сказали, что она недостаточно хороша. И что мы выпустили? “Привет Прощай” (Hello Goodbye) или что-то в этом роде? Нет, мы выпустили “Эй, Джуд” (Hey Jude), что того стоило – извини – но мы могли бы выпустить и то, и другое.

Я хотел высказать то, что думаю о революции; я подумал, что нам, вашу мать, пора поговорить об этом, так же, как я подумал, что нам пора перестать не отвечать на вопросы о войне во Вьетнаме, как это было, когда мы были в турне с Брайеном Эпстайном и были вынуждены сказать ему: “Мы собираемся поговорить на этот раз о войне, и мы не собираемся просто валять дурака”. Я хотел сказать, что я думаю о революции.

Я думал об этом там, в горах Индии. У меня тогда ещё было ощущение, что “Бог спасёт нас”, что всё будет хорошо (даже сейчас я говорю: “Держись, Джон, всё будет хорошо”, иначе я не выдержу), но именно поэтому я это сделал, я хотел поговорить, я хотел высказать своё мнение о революции. Я хотел сказать тебе или тому, кто слушает, пообщаться, сказать: “Что вы скажете? Это то, что я говорю”.

В одной из версий по поводу насилия я говорю: “Рассчитывайте на меня”, потому что не был уверен. Но в версии, которую мы выпустили, было сказано “Не рассчитывайте на меня”, потому что я не представляю, чтобы насильственная революция произошла повсеместно. Я не хочу умирать, но я начинаю думать, что ещё может случиться, знаешь, это кажется неизбежным.

“Революция 9” – это подсознательная картина того, что, по моему мнению, на самом деле произойдёт, когда это случится; это было похоже на зарисовку революции. Вся композиция была скомпонована из плёночных колец. У меня было около тридцати плёночных петель, я скомпоновал их в один базовый трек. Я брал классические записи, поднимался наверх и нарезал их, запускал в обратную сторону и тому подобное, чтобы получить звуковые эффекты. Одной из них была тестовая кассета инженера, и на ней звучал голос, говорящий: “Это серия тестов ‘И-Эм-Ай’ номер девять”. Я просто записал всё, что он говорит, и поставил это под девятый номер. Оказалось, что девять – это мой день рождения, моё счастливое число и всё такое. Тогда я этого не осознавал; просто было так забавно, когда голос произносил “Номер девять”; это было похоже на шутку, постоянно произносить число девять, вот и всё.

Йоко: Это также самая большая цифра – один, два и так далее, вплоть до девяти.

Джон: В этом есть много символического, но, знаешь, так получилось, что это была просто запись звукоинженера, и я просто использовал все эти фрагменты для монтажа. Я действительно хотел, чтобы это вышло в свет.

Таково мое мнение. Идея была в том, чтобы не злить свинью, размахивая перед ней тем, что её раздражает – красным флагом у неё перед носом. Знаешь, я на самом деле думал, что любовь спасёт нас всех. Но теперь я ношу значок председателя Мао. Я начинаю думать, что он делает нужное дело.

Йоко: Нужное.

Джон: Наверное. Я никогда не узнаю, пока не съезжу в Китай. Я не собираюсь быть таким, просто мне всегда хотелось спеть о нём. Мне просто было интересно, чем занимались дети, которые на самом деле были маоистами. Мне было интересно, каковы их мотивы и что происходит на самом деле. Я подумал, что если они хотят революции, если они действительно хотят быть умными, какой смысл говорить: “Я маоист, почему бы вам не пристрелить меня?” Я подумал, что это не очень умный способ получить то, что они хотят.

Ян Веннер: Ты же на самом деле не веришь, что мы движемся к насильственной революции?

Джон: Не знаю. У меня такое же представление, как и у тебя. Я не могу представить… в конце концов, это произойдёт, как и должно произойти – это должно произойти. Что ещё может случиться? Это может случиться сейчас, или это может случиться через сто лет, но…

Ян Веннер: Если сейчас произойдет насильственная революция, это может означать просто конец света.

Джон: Необязательно. Это говорят каждый раз, но, видишь ли, я на самом деле в это не верю. Если это так, то ладно, я вернулся к тому, каким был в семнадцать лет, а в семнадцать я мечтал, чтобы случилось грёбаное землетрясение или революция, чтобы я мог пойти воровать и делать то, что сейчас делают чёрные. Если бы я был чёрным, то был бы только за; если бы мне было семнадцать, я бы тоже был только за. Что терять? Теперь мне есть что терять. Я не хочу умирать, и не хочу, чтобы мне причиняли физическую боль, но если они взорвут мир, тогда нахер всё это, тогда мы все избавимся от боли, забудьте об этом, больше никаких проблем!

Ян Веннер: Ты поёшь: “Держись, мир…”

Джон: Я пою “Держись, Джон”, потому что не хочу умирать. Не хочу, чтобы мне было больно, и “пожалуйста, не бейте меня”.

Ян Веннер: Ты думаешь, если будешь держаться, всё будет в порядке?

Джон: Всё будет хорошо только сейчас, в этот момент. В этот момент всё в порядке, а сейчас держись. Мы можем выпить по чашечке чая или ощутить минутное счастье в любую минуту, вот в чем суть, мгновение за мгновением. Вот как мы живём, дорожа каждым днём и страшась его одновременно. Это может быть твой последний день – тебя может переехать машина – и я начинаю по-настоящему ценить это. Я ценю жизнь.

Йоко: Это правда.

Ян Веннер: Мне нравится философия, выраженная этим “держись”, потому что ничего другого в общем-то и не остаётся.

Джон: Да, держись – изо дня в день.

Ян Веннер: Давай поговорим о треках с этого альбома. Например, о песнях “Изоляция” и “Держись”.

Джон: “Изоляция” (Isolation) и “Держись (Джон)” (Hold On (John)) – это грубые ремиксы. Я просто смикшировал их на скорости семь с половиной дюймов в секунду (прим. – скорость протяжки ленты в бытовых катушечных магнитофонах), чтобы взять домой, послушать и посмотреть, что ещё можно с ними сделать. Тогда я даже не перевел их на 15 (прим. – скорость профессиональных магнитофонов], так что с качеством у них немного не всё в порядке. К тому времени я сделал всё, что мог.

Такие песни, как “Мгновенная карма” (Instant Karma), я понял, что перезаписывать их лучше в тот же день. Я знал это давно, но никогда не делал. Это не те ремиксы, которые ты делаешь в день сессии, потому что, знаешь, это обычное дело. Я перезаписал их в тот же день, песни “Держись” и “Изоляция”.

Ян Веннер: Ты намеренно вставил слово “трахаться” в песне “Герой рабочего класса”?

Джон: Нет. Я вставил его, потому что оно здесь подходит. Я даже не осознавал, что в песне их два, пока кто-то не указал на это. Когда я её пел, то пропустил куплет, который мне пришлось добавить позже. Ты говоришь “ёбнутый” (fucking crazy), вот как я выражаюсь. В прошлом я много раз был очень близок к этому, но я намеренно не стал об этом говорить, что является настоящим лицемерием, настоящей глупостью.

Ян Веннер: “Счастье – это тёплое оружие” (Happiness Is A Warm Gun) – хорошая песня.

Джон: О, эта песня мне нравится больше всего, я совсем забыл о ней.

Ян Веннер: Необычная песня.

Джон: Что?

Ян Веннер: Она необычная.

Джон: Она мне нравится. Думаю, что это прекрасная песня. Мне нравятся все те разные вещи, которые в ней происходят. Как и в случае с песней “Бог”, я собрал вместе три части разных песен, так и задумывалось – кажется, что они пронизывают все стили рок-музыки. И она не про “Г” (прим. – героин).

“Люси в небе с алмазами”, о чём, клянусь Богом, или Мао, или кем угодно, я понятия не имел, что [заглавные буквы] складываются в “ЛСД”. И “Счастье”. У Джорджа Мартина была книга об оружии, о которой он мне рассказывал – не помню – или я думаю, он показал мне обложку журнала, на которой было написано: “Счастье – это теплое оружие”. Это был оружейный журнал, вот и всё. Я прочитал его и подумал, что это фантастическая, безумная вещь. Тёплый пистолет означает, что вы только что во что-то выстрелили.

Ян Веннер: Когда ты обнаружил про заглавные буквы в “Люси в небе с алмазами”?

Джон: Только после того, как прочитал об этом или кто-то рассказал мне, например, как ты сейчас. Я даже не увидел это на этикетке пластинки. Я не смотрел на заглавные буквы. Я не смотрю – я имею в виду, я никогда не прослушиваю что-то задом наперед. Я слушал её, когда записывал. Похоже, что и здесь что-то найдётся, если в этом покопаться. Не знаю, что это такое. Но каждый раз после этого случая я просматривал названия, чтобы понять, что там написано, но обычно ничего такого там нет.

Ян Веннер: Ты сказал мне: “‘Сержант Пеппер’ – это то самое”. Это и был тот самый альбом?

Джон: Что ж, это была вершина. Мы с Полом определенно работали вместе, особенно над песней “День из жизни” (A Day In The Life), которая была настоящей… То, как мы писали большую часть времени: я написал хороший фрагмент, то, что было легко, например: “Я прочитал новости сегодня” или что-то такое, а потом, когда застревал или когда становилось трудно, вместо того, чтобы продолжать, просто бросал это. Потом, когда мы встречались, я пел половину, а он вдохновлялся на написание следующего фрагмента, и наоборот. Он немного стеснялся этого, потому что, по-моему, считал, что это уже хорошая песня. Иногда мы не позволяли друг другу вмешиваться в работу над песней, потому что, как правило, ты не очень-то разбираешься в чужих вещах, ты немного экспериментируешь. И вот мы занимались этим в его комнате на пианино. Он спросил: “А не стоит ли сделать так?” “Да, давай так и сделаем”.

Я не устаю повторять, что всегда предпочитал двойной альбом, потому что на нем моя музыка лучше. Меня не волнует концепция “Пеппера” в целом, возможно, она и лучше, но на двойном альбоме музыка показалась мне лучше, потому что там я остаюсь собой. Полагаю, что это так же просто, как и в новом альбоме, например, в песне “Я так устал” (I’m So Tired) есть только гитара. Я чувствовал себя более непринужденно, чем при продюсировании. Мне не очень нравится продюсирование. Но “Пеппер”, несомненно, на высоте.

Йоко: Все думают, что это вершина, и я просто поражена…

Джон: Эй.

Йоко: Джон исполнил всё, что было у Битлов. Но этот новый альбом Джона – вот настоящая вершина, он превосходит всё, что он когда-либо делал.

Джон: Спасибо, дорогая.

Ян Веннер: Как ты думаешь, это так и есть?

Джон: Да, конечно. Полагаю, что это “Сержант Леннон”.

Ян Веннер: Это настоящая революция.

Джон: На самом деле я не знаю, как его примут, какое он займёт место в спектре рок-н-ролла, поколении и всего остального, но понимаю, что он из себя представляет. Это что-то другое, это другая дверь.

Йоко: Которую ты ещё даже не знаешь и не осознаёшь.

Джон: Я потихоньку осознаю это, но не до конца, пока всё не закончится, как и все остальные. Мы на самом деле не знали, что будет с “Пеппером” и вообще, что вообще с ним будет. У меня такое предчувствие, но я не знаю, что большинству он не понравится. Новый альбом может стать таким, потому что, с одной стороны, он ужасно некоммерческий, в каком-то смысле убогий и тяжелый, но это реальность, и я ни за что не собираюсь от неё отказываться.

Йоко: Дело в том, что век психоделики привнёс в музыку много декоративных звуков, слишком декоративных. И думаю, Джордж…

Джон: Ох, Йоко, опять ты про Джорджа…

Йоко: Я думала, что, например Том Джонс – это что-то вроде медиума без послания, но материал Джона такой, что послание – это медиум и послание. Ему не нужно было никакого декоративного звучания или изюминки. Вот почему в некоторых песнях кажется, что аккомпанемент прост, но я чувствую, что это как срочное послание.

Джон: (имитируя диктора) Спасибо и спокойной ночи.

Ян Веннер: Как ты вышел на Аллена Кляйна?

Джон: От разных людей я получал сообщения о том, что Аллен Кляйн хотел бы со мной поговорить. На самом деле, это Мик [Джаггер] свёл нас. Я имею в виду, я знал, кто он такой. Я не хотел разговаривать с ним. Я слышал о нём на протяжении многих лет. Впервые я услышал о нём, когда он сказал, что однажды у него будут “Битлз”, и это было, когда Брайен ещё был с нами. Он предложил Брайену выгодную сделку, которую, оглядываясь назад, Брайен должен был принять. Это было много лет назад. Я слышал обо всех этих ужасных слухах о нём, но никак не мог увязать их с тем фактом, что “Стоунз”, казалось, всё время поддерживали его, и никто никогда не говорил о нём плохого слова. Мик не из тех, кто держит что-то в себе, поэтому я начал думать, что с ним, должно быть, всё в порядке.

Но всё же, когда я услышал, что он хочет меня увидеть, я занервничал, потому что “какой-то деловой человек хочет меня увидеть, это будет про бизнес, а бизнес заставляет меня нервничать”. Наконец-то я получил сообщение от Мика – Аллен подготовил предложение. Знаешь, мы с Миком чуть не пришли к “Эппл” несколько лет назад, и у нас были встречи и обсуждения организации студии и всего такого, но этого так и не произошло – и Аллен пошёл по этому пути. Это было уже после смерти Брайена, но этого не произошло. Все эти предложения поступали отовсюду, а потом я встретил его в “Рок-н-ролльном цирке”, который так никто никогда и не увидел. Там Джон и Йоко впервые выступают вместе с сумасшедшим скрипачом и Китом [Ричардсом] на басу, и всё такое – всегда сожалею об этом. В общем, я встретил его там. Я не знал, как себя вести. Мы просто пожали друг другу руки, а потом… Йоко, что было дальше?

Йоко: И вот однажды мы, наконец, решили встретиться с ним, помнишь…

Джон: Не помню, мы просто решили с ним встретиться. Мы позвонили ему или приняли его звонок? Однажды он позвонил мне, но я так и не ответил; я никогда не отвечал на звонки дома; по-моему, однажды он позвонил в “Кенвуд” , но я не ответил, слишком нервничал.

Я не люблю разговаривать с незнакомцами, потому что незнакомцы хотят поговорить о реальности или о чём-то ещё, поэтому я не ответил на звонок. Так, наконец, мы приняли звонок или я сам перезвонил? Она тебе расскажет.

Знаешь, он знает слова всех грёбаных песен, которые только можно представить, начиная с двадцатых годов! Вчера вечером мы с ним ужинали, и я просто напел несколько песен – Йоко думает, что я знаю каждую песню, я знаю миллионы песен – я как музыкальный автомат, тысячи и миллионы. Сольфеджио и так далее – но Аллен не только знает их, но и каждое грёбаное слово, даже припев. У него отличная память, так что спроси его. Но потом мы встретились, и это было очень травмирующе.

Ян Веннер: В каком смысле?

Джон: Мы оба очень нервничали. Он ужасно нервничал, и я ужасно нервничал, и Йоко нервничала. Мы встретились в “Дорчестере”, поднялись к нему в номер и просто вошли, ну, ты понимаешь.

Он сидел там и очень нервничал. Он был совсем один, рядом с ним не было никого из помощников, потому что он не хотел делать ничего подобного. Но он очень нервничал, это было видно по его лицу. Когда я увидел это, мне стало легче. Мы поговорили с ним несколько часов и в тот вечер решили, что он тот, кто нам нужен!

Ян Веннер: Что заставило так решить?

Джон: Он не только знал моё творчество и тексты, которые я написал, но и понимал их, причем с давних пор. Вот и всё. Если он понимал, о чём я говорю, следил за моим творчеством, то это было чертовски здорово, потому что мне, Джону Леннону, трудно представить себя среди них. Он разумно рассуждал о том, что произошло. Он просто сказал, что происходит, и я это понял.

Он очень умный. Он рассказал мне, что происходит с “Битлз”, о моих отношениях с Полом, Джорджем и Ринго. Он знал о нас всё, так же как он знает всё о “Стоунз”. Он чертовски проницательный человек.

Есть вещи, которых он не знает, но когда дело доходит до такого рода бизнеса, он знает всё. И любой, кто знал меня так хорошо, не встречаясь со мной лично, должен был быть человеком, которому я мог бы доверить заботу обо мне.

В тот вечер я написал сэру Джо Локвуду. Мы были так довольны, что мне было всё равно, что скажут другие. Я сказал Аллену: “Ты можешь заниматься моими делами”.

Йоко стала моим консультантом, чтобы я больше не ходил к Махариши. Мы с Дереком [Тейлором] и Йоко проводили собеседования с людьми, которые собирались возглавить “Эппл”, когда мы запускали её на Уигмор-Стрит, и Йоко сидела позади меня, а я играл свою роль, и она рассказывала мне, что они делали, когда я отвлекался, и какими они были, по её мнению, потому что она не была такой, как все. Не такой глупой и эмоциональной, как я. А у меня такого никогда не было, за исключением тех случаев, когда “Битлз” выступали против всего мира, и я поддерживал таких здравомыслящих людей, как Пол. Это были мы против них.

Ян Веннер: Итак, ты написал Локвуду?

Джон: Итак, я написал Локвуду: “Дорогой сэр Джо, отныне всеми моими делами занимается Аллен Кляйн”, – Аллен кое-где внёс поправки. Я отправил это в тот же вечер, и Аллен не мог в это поверить. Он был так взволнован: “Наконец-то, наконец-то!” Он старался не давить, и я просто сказал: “Ты можешь заниматься моими делами, и я скажу остальным, что с тобой, кажется, всё в порядке, и ты можешь прийти и познакомиться с Джорджем и остальными, и с Полом, со всеми остальными”.

Я изложил им суть дела, и Аллену пришлось разговаривать с ними самому. И, конечно, я продвигал его так, как ты видел, когда я что-то рекламирую или о чём-то рассказываю. Я был в восторге от него и почувствовал облегчение, потому что до этого встречался со многими людьми, включая лорда Бичинга, который был одним из самых влиятельных людей в Британии, и всё такое. Пол сказал мне: “Пойди и повидайся с лордом Бичингом”, и я пошёл. Я имею в виду, что я хороший мальчик, и я встретился с лордом Бичингом, но от него не было никакой помощи. В смысле, с ним всё было в порядке. Пол был в Америке, встретился в Истманами, а я беседовал со всеми этими так называемыми ведущими людьми, но все они были просто животными. Аллен был человеком, таким же, как Брайен. То же самое было и с Брайеном в первые дни, это была оценка. Я совершаю много ошибок, характерных для меня, но время от времени я поступаю правильно, и Аллен – один из таких случаев, Йоко – тоже, и Брайен тоже. Я ближе к нему, чем к кому-либо другому, за исключением Йоко.

Ян Веннер: Как отреагировали остальные?

Джон: Не помню. Они нервничали так же, как и я, потому что этот ужасный человек, который заполучил “Роллинг Стоунз” и много лет назад сказал, что собирается заполучить “Битлз”, – ведь не знаешь, что может случиться. Я не могу вспомнить. Не помню, что мы делали дальше…

Йоко: Итак, кто-то сказал, пожалуйста, давайте посмотрим на Аллена и Истмана вместе и посмотрим, как обстоят дела.

Джон: Точно. Но что я тогда сказал Джорджу, позвонил ли я им или что-то в этом роде? Полагаю, я им позвонил.

Йоко: Мы все время ходили в “Эппл” и встретили там Джорджа.

Джон: Что я сказал? “Это Аллен Кляйн, мы познакомились с ним вчера вечером”. Я просто сказал, что с ним всё в порядке, и вам стоит познакомиться, и всё такое.

Затем мы пригласили Пола. Джон Истман уже был в команде, фактически, мы почти перешли к Истманам в своё время, потому что, когда Пол представил мне Джона Истмана, я подумал, что хорошо… когда у тебя нет реальной альтернативы, ты берешь всё, что есть. Я сказал “да”, как я уже говорил, “Да, давайте выпустим ‘Пусть будет так’. Мне нечего продюсировать, так что я согласен”, и мы почти договорились на Истмана. Но потом Истман совершил ошибку, отправив своего сына к нам, а не приехав сам, чтобы заняться “Битлз” – строил из себя крутого.

Наконец, когда мы подошли к тому моменту, когда появился Аллен, Истманы запаниковали, но я всё ещё был открыт. Мне нравился Аллен, но я бы взял Истмана, если бы у него получилось что-то отличное от того, каким он был.

Мы договорились встретиться с Истманом и Кляйном в отеле, где один из них остановился. Чтобы четверо “Битлз” и Йоко навестили их обоих. Мы пробыли там не более нескольких минут, когда с Ли Истманом случилось что-то вроде эпилептического припадка, и он начал кричать на Аллена, что тот “самый последний подонок на земле”, и обзывать его всевозможными ругательствами. Аллен сидел и терпеливо выслушивал всё это, понимаешь, просто слушал. Истман обвинил его в классовом снобизме. Чего Истман тогда не знал, так это того, что Нил [Аспинал] съездил в Нью-Йорке и узнал, что настоящее имя Ли Истмана – Ли Эпстайн! Вот такие они люди. Но Пол купился на эту чушь, потому что у Истмана на стене висят картины Пикассо, и потому что у него что-то вроде костюма с Восточного побережья: форма, а не содержание. В этом весь Маккартни.

Йоко: Не могу поверить, что он на это клюнул.

Джон: Мы всё ещё не были уверены, когда они привели этого парня, и у него случился грёбаный припадок. Мы думали, что это один случай на миллион, но для меня этого было достаточно, как только он начал забивать Кляйна гвоздями в своей манере, а Пол начал отпускать колкости насчёт одежды Аллена. Я имею в виду, что ты просто пойди и посмотри на одежду самого Пола, или его отца, или на кого-нибудь ещё – кем, мать вашу, он себя возомнил? Он рассуждает об одежде!

Чувак, вот так всё было, и мы сказали: “Да пошло оно все на хуй!” Я бы не подпустил Истмана близко к себе; я бы не подпустил к себе такое грёбаное животное, у которого такой склад ума. Который тоже презирает меня, презирает за то, кто я такой и как выгляжу.

Знаешь, такие люди, как Истман, Дик Джеймс и им подобные, считают меня идиотом. Они действительно не видят меня; они думают, что я какой-то парень, которому повезло, приятель Пола или что-то в этом роде. Они такие тупые, что ничего не понимают.

Причина, по которой Аллен понимал, заключалась в том, что он знал, кто я такой. Он не говорил о том, какое у меня красивое лицо. Истман всё испортил, а потом решил сделать это снова. Где он это сделал? В следующий раз он сделал это в офисе “Эппл”. Он продолжал приходить ко мне, пытаясь скрывать свое безумие, которое продолжало вырываться наружу. Он подошёл ко мне и сказал: “Я не могу выразить, как сильно я тобой восхищаюсь”. Гортиков [председатель “Кэпитол Рекордз”] тоже так делает; знаешь, внешне они полны похвал, например: “Я не могу выразить, как сильно я восхищаюсь твоей работой, Джон”.

А я просто смотрю на это и думаю: “Это происходит со мной?”, и “большое спасибо”, и всё такое. (обращаясь к Йоко) Какой был второй припадок, потому что хочу с этим закончить. Когда он во второй раз сорвался?

Йоко: В “Эппл”, каажется.

Джон: Он сделал это на глазах у всех. Предполагалось, что этот парень возглавит многомиллионную корпорацию, и всё должно было пройти гладко. Пол как бы намекал на то, что офис Аллена на Бродвее недостаточно хорош, как будто это имело какое-то грёбаное значение! Офис Истмана располагался в престижном районе города. “О, боже, вот где он находится!” Офис Истмана просто шикарный! А мне всё равно, будет ли это грёбаное красное, белое и синее, мне всё равно, как Аллен одевается, он человек, чувак.

Ян Веннер: Итак, ты сказал “нет” Истману, и что же сделал Пол?

Джон: Чем больше мы говорили “нет”, тем чаще он говорил “да”. Истман сходил с ума, кричал и всё такое. Я не знаю, о чём думал Пол, когда был в комнате; я имею в виду, что его сердце, должно быть, упало.

Йоко: Они даже не захотели прийти на встречу с Алленом.

Джон: Сначала Истман отказался встречаться с Алленом. Он сказал: “Я не стану встречаться с таким подлецом”. Что, мать вашу, сделал такого Кляйн? Он ни хрена ничего не сделал – на него навалили всё это дерьмо с уклонением от налогов – и даже если бы он этого не сделал, какого чёрта, как смеют все эти грёбаные волки и акулы называть его таким, какой он есть. Как они смеют кого-то так оскорблять? Они – грёбаные ублюдки. А Истманы – белые англосаксонские протестанты–евреи, чувак, и это худший тип людей на земле.

Они отказались встречаться с ним. Я сказал, что ни с кем не буду разговаривать, если не приду вместе с Алленом. Они ответили: “Давай, Джон, мы хотим встретиться с тобой наедине”, но я ответил: “Я никого из вас не увижу, если только Аллен не будет со мной”.

Йоко: Но дело в том, что, в конце концов, когда они встретились, они пригласили Аллена в Гарвардский клуб. Ты можешь себе это представить? Просто чтобы показать, понимаешь…

Джон: Когда Истман, наконец, подписал контракт с “Северными песнями”, одному богу известно, что это было, мне пришлось перепрыгнуть через забор, чтобы получить подпись Пола на чем-то, что окончательно закрепило наше положение, и тогда Истман вышел из себя. Тогда он начал по-настоящему оскорблять меня. Истман, он понимал, что игра окончена. Это было в Лондоне: мы втроем должны были поехать туда, чтобы получить его окончательное одобрение подписи Пола, которое мы получили.

Он инициировал всё это только для того, чтобы замедлить нас, как какой-нибудь сотрудник иммиграционной службы, по-настоящему заставляя нас проходить через это. Я сидел там, ждал, и мы думали: “Подпиши это, грёбаный идиот, и давай сваливать”, но он начал оскорблять меня. Йоко сказала ему: “Пожалуйста, перестань оскорблять моего мужа”. Она говорила: “Не называй моего мужа тупицей”. Я не говорил ничего, кроме “подпиши это и дай мне свою подпись, просто поставь свои инициалы, Эпстайн”, я думал, давай уйдём отсюда, и мы тебя закруглим, что мы и сделали.

Ты не поверишь, чувак, у них были эпилептические припадки, а они собирались управлять компанией. Аллен даже предложил Джону Истману стать юристом по сделкам, которые мы заключали с “Северными песнями”, но они перечеркнули всё, что делал Аллен, начав спорить. Сделка с “Северными песнями” провалилась, и всё такое, но мы всё равно получили все деньги. Они делали всё, что могли, но в итоге не смогли его переиграть. Кляйн был единственным, кто точно понимал, что происходит. Он не только знал наших персонажей и то, каковы были отношения между членами группы, но и разбирался в своём деле, он знал, кто есть кто в группе, что нужно делать, чтобы добиться успеха, и он знал о каждом чёртовом контракте и документе, которые у нас когда-либо были. Он всё понимал. Истман просто выносил суждения и говорил Полу вещи, основанные на том, чего он никогда не видел. Это было потрясение, ты не можешь себе это представить. Реальная история всплывёт, потому что Аллен знает каждую деталь и помнит всё, что мы говорили.

Йоко: Истман пытался подмазаться ко мне. Первый подход был такой: ну, в общем,… он знал, что я училась в колледже Сары-Лоуренс.

Джон: О, да.

Йоко: Он говорил разные слова, типа “по-кафкиански” и всё такое…

Джон: Говоря тем-самым…

Йоко: …говорил очень “по-свойски”: “Мы из среднего класса, не так ли?”

Джон: А Аллен спросил: “Что за Кафка”? (смеётся)

Йоко: Но суть в том, что семья Истман не знает, что Джон бросил учебу – меня тошнило от этого среднего класса, и я вышла замуж за “героя рабочего класса”. И если бы он был настоящим аристократом, то не стал бы приглашать Аллена в Гарвардский клуб, но должен был убедиться, что он пригласит Аллена куда-нибудь, где тому понравится.

Джон: Идиот во втором поколении, вот кто он.

Йоко: Терпеть не могу такого рода подлецов!

Ян Веннер: Так что же тогда происходило с Полом?

Джон: Пол становился всё более и более встревоженным, пока не перестал с нами разговаривать. Он сказал нам: “Говорите с моим адвокатом”.

Ян Веннер: Когда у вас впервые возникли неприятные отношения с Полом?

Джон: У нас никогда не было неприятных разговоров. Понимаешь, до разговоров дело не доходило, просто Пол говорил: “Поговори с моим адвокатом, я больше не хочу говорить о бизнесе”, что означало: “Я буду тянуть время и попытаюсь тебя трахнуть”.

Когда началась вся эта история с “Северяными песнями”, мы пытались спасти наш грёбаный материал (прим. – права на публикацию большинства песен Леннона и Маккартни), а он строил из себя “целку” как грёбаная девочка, потому что сам об этом не подумал. Это была чисто игра на самолюбии, и я, конечно, увлёкся своим самолюбием, но на самом деле я боролся за наш грёбаный бизнес и за то, что, как я верил, было нашими деньгами. Это было не только потому, что я нашёл Аллена. Я бы бросил Аллена, если бы Истман был чем-то особенным, но он был просто животным, грёбаной тупой свиньей из среднего класса, и думал, что сможет мне задурить башку, рассказывая о Кафке, и прочем дерьме, и о Пикассо.

Йоко: И о де Кунинге.

Джон: И о де Кунинге, ради всего святого, а я, блядь, насрал на них всех.

Йоко: Я имею в виду, если бы он дорос до уровня де Кунинга, понимаешь, а такого “де Кунинга” только сдёрнуть и сжечь.

Джон: Я даже не знаю, кто они такие, блядь. Я только знаю, что это те, кого кто-то повесил на стену и что он считает это инвестицией.

Ян Веннер: Каково было положение дел “Битлз” на тот момент?

Джон: Хаос! Именно это я и сказал в “Роллинг Стоун”, не так ли – всё это описано в “Роллинг Стоун”!

Стив Мальц (прим. – бухгалтер “Эппл”), я полагаю… Аллен сказал, что я, должно быть, узнал это от Стива Мальца – нашего бухгалтера, молодого парня, который однажды прислал мне письмо, в котором говорилось: “У вас хаос, вы теряете деньги, ‘Эппл’ теряет много денег каждую неделю”.

Многие грабили нас и жили за наш счет на… 18 или 20 тысяч фунтов в неделю уплывало из “Эппл”, и никто ничего с этим не делал. Все наши приятели, проработавшие на нас пятьдесят лет, вольготно жили за наш счёт, пили и ели, как в грёбаном Риме, и я внезапно осознал это и – я сказал тебе – “мы теряем деньги с такой скоростью, что скоро окажемся на мели, по-настоящему на мели”.

На самом деле у нас в банке ничего не было, ни у кого из нас не было. Мы с Полом, наверное, могли бы удержаться на плаву, но мы быстро шли ко дну. Это был просто ад, и это нужно было прекратить. Когда Аллен услышал мои слова – он прочитал их в газете – он сразу же вышел на меня. Как только он понял, что я понимаю, что происходит, он подумал про себя: “Теперь я могу попасть к ним”. Пока кто-то не поймет, что находится на дерьмовой дорожке, разве он может пустить кого-то внутрь… Это всё равно, что если бы кто-то подошёл ко мне сейчас и сказал: “Я хочу помочь тебе с бизнесом”. Я бы ответил: “У меня уже есть такой-то” или “У меня всё в порядке, Джек…” Как только Аллен понял, что я осознаю всё происходящее, он связался со мной.

Ян Веннер: Сколько у вас сейчас денег?

Джон: Не скажу. Намного больше, чем у меня когда-либо было. Аллен положил мне в банк больше настоящих денег, чем у меня когда-либо было за всё время, и у меня есть деньги, которые я заработал за восемь или десять лет своей грёбаной жизни, а не у музыкальной компании Дика Джеймса.

Ян Веннер: Сколько вы зарабатывали в тот период?

Джон: Не знаю, я просто знаю, что это были миллионы. Брайен не был хорошим бизнесменом. У него был талант преподносить всё в наилучшем виде, но он был скорее театрал, чем деловой человек. Он был сильно превознесён. На самом деле его консультировала банда мошенников. Вот что произошло, и битва за права “Битлз” продолжается до сих пор. Последняя из них – это с Лью Грэйдом (прим. – британский импресарио, глава “Ассошиэйтед Теливижн”). Если ты прочтешь [журнал] “Кэшбокс”, то поймёшь, что происходит – мы подали иск к Лью Грэйду на пять миллионов фунтов стерлингов в качестве невыплаченных авторских отчислений. Они недоплачивали нам в течение многих лет. Дик Джеймс – и все остальные – предали нас. Они всё ещё думают, что мы похожи на Томми Стила или ещё на какой-нибудь грёбаный продукт. Никто из них не понял – просто из-за [фильма] “Вечер трудного дня” – что однажды мы проснулись и оказались не такими, как предыдущее поколение звёзд, или как там их ещё называли.

Ян Веннер: Как так получилось, что Пол дошёл до того, что сказал Ринго, что когда-нибудь врежет ему?

Джон: У Пола был новый альбом, и он хотел выпустить его в то же время, когда должен был выйти “Пусть будет так” (Let It Be). Мы не были против того, чтобы он выпустил свой альбом, я имею в виду, что я это уже сделал, и я не думал, что это что-то другое. Так случилось, что у меня это произошло в Торонто. Если бы я не поехал в Торонто, я бы, наверное, всё равно записал свой альбом. Я почти надеялся, что буду выпускать сингл за синглом, пока их не наберется достаточно для альбома, потому что я ленивый.

Мы не хотели выпускать одновременно “Пусть будет так” (Let It Be) и альбом Пола. Это привело бы к падению продаж. Раньше мы следили за этим, не выпускают ли что-то “Стоунз”… мы спрашивали Брайена: “Кто выходит”? и он говорил нам, кто выходит. Мы по-любому могли их всех победить, но какой смысл терять продажи? Должен быть определённый момент. Мик [Джаггер] всё рассчитывал. Мы никогда не выходили вместе, мы же не идиоты. Мы скучаем по Элвису, мы скучаем по всем; сейчас я бы скучал по Тому Джонсу, да по кому угодно. Я не хочу бороться за место в чартах, я хочу попасть туда, когда дела пойдут хорошо. Это убило бы – игра Пола была всего лишь игрой его эго – это убило бы [альбом] “Пусть будет так”.

Ян Веннер: Но Пол не хотел.

Джон: Нет.

Ян Веннер: Тогда…

Джон: Мы попросили Ринго пойти и поговорить с ним, потому что Ринго… между мной и Полом шла настоящая борьба из-за Истмана и Кляйна, и наши позиции были на противоположных сторонах, а Ринго не принимал ничью сторону или что-то в этом роде, и он был честен в этом, и мы решили, что Ринго сможет откровенно поговорить с Полом. Я имею в виду, если уж Ринго согласился, что это неправильно, значит, так оно и было. Одно время Пол хотел получить грёбаный дополнительный голос в трастовом фонде, но это было то же самое, что если бы мы сидели вчетвером за столом, за исключением того, что у Пола было два голоса. Я имею в виду, с Истманом что-то происходило… Пол думал, что он и есть грёбаный “Битлз”, но он, блядь, никогда им не был, никогда… Никто из нас, блядь, не был “Битлз”, нас было четверо.

Йоко: Ты не проголодался?

Джон: Да.

Йоко: Может, сходим куда-нибудь перекусить?

Джон: Нет, не можем. Ян уйдёт куда-нибудь, а у нас запись. Давайте уж закончим.

Йоко: Ладно.

Джон: А потом сходим поесть. В общем, Ринго пошёл и спросил его, а он напал на Ринго, начал угрожать ему и всё такое, и это стало для Ринго решающим моментом. Какова ситуация сейчас, я не знаю.

Ян Веннер: Аллен говорит, что вы все соберетесь вместе через несколько месяцев.

Джон: Я думаю, что нам нужно провести встречу в ближайшее время, потому что мы все… мы все договорились встретиться где-нибудь в феврале, я думаю, чтобы посмотреть, на каком этапе мы находимся. В финансовом плане, в бизнесе или в чем-то ещё.

Ян Веннер: Как ты думаешь, вы снова будете записываться вместе?

Джон: Я записываюсь с Йоко, но я не собираюсь записываться с каким-то ещё одним эгоистом. Сейчас на альбоме есть место только для одного. В этом нет смысла, просто нет никакого смысла. Когда-то была причина делать это, но больше нет причин так поступать.

У меня была группа, я был вокалистом и лидером. Потом я встретил Пола и принял решение – и он тоже принял решение – взять его в группу, потому что было ли лучше иметь парня, который был бы лучше, чем те, кто у меня был, очевидно, или нет? Чтобы сделать группу сильнее или чтобы позволить мне стать сильнее? Это решение было принято для того, чтобы впустить Пола и сделать группу сильнее.

Ну, после этого Пол познакомил меня с Джорджем, и мы с Полом должны были принять решение, или я должен был принять решение, впускать ли Джорджа в компанию. Я послушал, как играет Джордж, и сказал: “Сыграй ‘Грязный’ (Raunchy) или что-нибудь в этом роде”, – и взял его. Я сказал: “Хорошо, присоединяйся”; тогда нас было трое. Затем остальных из группы постепенно разогнали. Просто так получилось, что вместо того, чтобы стремиться к индивидуальному пути, мы выбрали самый сильный формат, на равных.

Джордж на десять лет моложе меня, или что-то в этом роде. Я не обращал на него внимания, когда он только появился. Он ходил за мной по пятам, как чертов мальчишка, всё время ошивался поблизости, а я не обращал на него внимания. Он был просто парнем, который играл на гитаре, и он был другом Пола, что значительно облегчало всё это. Мне потребовались годы, чтобы привыкнуть к нему, начать воспринимать его как равного или что-то в этом роде.

У нас постоянно были самые разные барабанщики, потому что людей, владевших ударными установками, было немного, и они были очень редки. Это был дорогой инструмент. Обычно они были идиотами. Затем мы взяли Пита Беста, потому что нам нужен был барабанщик, чтобы на следующий день отправиться в Гамбург. Мы прошли прослушивание с барабанщиком, приглашённым по случаю. Существуют и другие мифы о том, что Пит Бест был “Битлз”, или, как пишет в Англии мать Стюарта Сатклиффа, что он был “Битлз”.

Ян Веннер: А ты – “Битлз”?

Джон: Нет, и я не “Битлз”. Я – это я. Пол – не “Битлз”. Брайен Эпстайн не был “Битлз”, как и Дик Джеймс. “Битлз” – это “Битлз”. По отдельности все сами по себе. Джордж был солистом, у него была своя группа, прежде чем он присоединился к нам, “Ребел Роузерс”. Никто сам по себе не является “Битлз”. Да и как они могли быть? У каждого из нас была своя роль.

Ян Веннер: Ты говоришь на этой пластинке: “Я не верю в ‘Битлз’”.

Джон: Да. Я не верю в “Битлз”, вот и всё.

Ян Веннер: А что такое “Битлз”?

Джон: Я не верю в миф о “Битлз”. “Я не верю в ‘Битлз’” – по-другому это не скажешь, не так ли? Я не верю в них, какими бы они ни были, каким бы у всех не сложилось представление, включая нас самих, на какое-то время. Это были какие-то грёзы. Я больше не верю в грёзы.

Я решил не говорить обо всём этом дерьме, меня от этого тошнит, знаешь ли. Я хотел бы поговорить об альбоме, я собирался сказать: “Послушай, я не хочу говорить обо всём этом, о том, что “Битлз” распались, потому что это не только причиняет мне боль, но и всегда приводит к тому, что кажется, будто я болтаю лишнее и нападаю на людей”. Я этого не хочу.

Ян Веннер: Как бы ты оценил талант Джорджа?

Джон: Я не хочу давать ему оценку. Джордж ещё не сделал свою лучшую работу. Его талант развивался с годами, и он работал с двумя чертовски блестящими авторами песен, и он многому у нас научился. Я бы не прочь был стать Джорджем, человеком-невидимкой, и научиться тому, чему научился он. Возможно, ему иногда было тяжело, потому что мы с Полом такие эгоисты, но таковы правила игры.

Таков Джордж: дай ему шанс – и он всё равно таким бы и остался. Для меня лучшая его работа – “Внутри тебя вне тебя” (Within You Without You). Я не могу оценить его талантливость, но он не тот человек, чьи пластинки я бы стал покупать. Но не хочу говорить о нём так. Это его заденет, а мне не хотелось бы задевать его чувства. Но лично мне это не кажется чем-то выдающимся. У песни “Что-то” (Something) приятная мелодия, но сама по себе она для меня ничего не значит. Я имею в виду, не только в плане рок-н-ролла, но и вселенной и всего прочего. Я не считаю свой талант фантастическим и не ровняю его с долбанной вселенной, но Джорджа оцениваю ещё меньше. Как человека творческого я уважаю только себя самого.

Если ты спросишь, какую музыку я слушаю, то меня на самом деле интересуют концепции и философия. Меня не интересуют обои на стене, а большинство музыкальных композиций именно этим и являются.

Ян Веннер: Какую музыку ты слушаешь сегодня?

Джон: Если ты хочешь – это немного. С тех пор как я начал слушать здесь радио, мне понравилось несколько песен Нила Янга и кое-что из Элтона Джона. Есть несколько действительно хорошо звучащих композиций, но, как правило, у них нет продолжения. По радио звучит отрывок с фантастическим звучанием, затем ждёшь завершения, или концепции, или чего-то ещё, что бы её завершило, но ничего не происходит, кроме какой-нибудь музыкальной импровизации или чего-то ещё.

Ян Веннер: У тебя была возможность в Нью-Йорке послушать коротковолновые радиостанции? Что ты слушал?

Джон: Да. “Мой дорогой Господь” (My Sweet Lord). Каждый раз, когда я включаю радио, и там звучит “О, мой Господь” – то я начинаю думать, что Бог, должно быть, есть! Я понимал, что этого не было, когда “Харе Кришна” не появлялся в опросах общественного мнения со своей пластинкой, и это вызывало у меня подозрения. Мы обычно говорили им: “Вы могли бы занять первое место”, а они отвечали: “Выше”.

Что мы слышали? Интересно было послушать Вана Моррисона. Кажется, он пишет классный материал – что-то вроде негритянской музыки 1960-х – он один из тех, кто стал американцем, как Эрик Бёрдон. У меня просто никогда не хватает времени на целый альбом. Я слышал Нила Янга всего дважды – его можно узнать за милю по стилю. Он написал несколько хороших песен. Я не зациклился на “Милой малышке” (Sweet Baby) [Джеймса Тейлора] – он мне всё больше нравится, когда я слушаю его по радио, но его материал меня никогда не поражал. Мне нравится “Криденс Клиэруотер”. Они создают прекрасную музыку. “Клиэруотер” – это хороший рок-н-ролл. Видишь, как это сложно, когда ты спрашиваешь меня, что мне нравится, потому что я слышал по радио много всего, что мне показалось фантастическим, но в половине случаев не уловил, кто это.

Меня больше интересуют композиции, имеющие более широкую известность во всем мире. Меня интересует, как это называется, что-то, что имеет значение для всех, а не только для нескольких подростков, слушающих “Обои на стене”. Я точно так же интересуюсь поэзией, или чем-то ещё, или искусством, и всегда интересовался, знаешь, это было моей страстью – постоянно пытаться быть Шекспиром или кем-то ещё. Это то, что я делаю. Я не бездельничаю. Я считаю, что я им противостою. Я не соревнуюсь с Элвисом.

Йоко: Или с многочисленными художниками.

Джон: Меня интересует всё это: идеи, философия, образ жизни людей, глобальная история. Меня не интересуют хорошие гитаристы. Ван Гог и прочие были такими же людьми, не больше и не меньше, чем я или Йоко. Они не выше и не ниже, они просто жили в своё время. Меня интересует самовыражение – так же как они стремились выразить своё “я” так, чтобы это что-то значило для людей в любой стране, независимо от языка , и в любую эпоху. Просто так случилось, что рок – это то средство массовой информации, в котором я родился, оно было единственным, вот и всё. Эти люди взяли в руки кисти, а Ван Гог, вероятно, хотел быть Ренуаром или кем-то ещё, кто жил до него, точно так же, как я хотел быть Элвисом или кем там ещё.

Ян Веннер: Когда ты осознал, что то, что ты делаешь, выходит за рамки…

Джон: Такие люди, как я, осознают свою так называемую гениальность в десять, восемь, девять лет… Я всегда задавался вопросом: “Почему никто не заметил меня?” Неужели в школе не понимали, что я умнее всех в этой школе? Что, учителя тоже глупы? Что всё, что у них было – это информация, в которой я не нуждался.

Я, блядь, растерялся в старшей школе. Я часто говорил своей тете: “Ты выбрасываешь мои грёбаные стихи, и ты пожалеешь об этом, когда я стану знаменитым”, – но она продолжала выбрасывать эти ублюдочные стихи.

Я так и не простил её за то, что она не относилась ко мне как к грёбаному гению или кем бы я там ни был, когда я был ещё ребенком.

Для меня это было очевидно. Почему они не отдали меня в художественную школу? Почему они не обучали меня? Почему они продолжали заставлять меня быть грёбаным ковбоем, как остальных? Я был другим, я всегда был другим. Почему никто меня не заметил?

Пара учителей обратили на меня внимание, поощряли меня заниматься тем или иным делом, рисовать – выражать себя. Но чаще всего они пытались заставить меня стать грёбаным дантистом или учителем. А потом грёбаные фанаты попытались превратить меня в грёбаного Битла или Энгельберта Хампердинка, а критики попытались превратить меня в Пола Маккартни.

Йоко: Значит, в каком-то смысле ты был многого лишён…

Джон: Это то, что сделало меня тем, кто я есть. Получается, что люди вроде меня вынуждены заботиться о себе сами, потому что нас, блядь, пинают. Никто этого не говорит, поэтому ты кричишь: “Посмотрите на меня, я – гений, мать вашу!” Что я должен сделать, чтобы доказать вам, сукины дети, на что я способен и кто я такой? Не смейте, мать вашу, не смейте критиковать мою работу. Вы, которые ничего в этом не понимаете.

Грёбаная чушь собачья!

Я знаю, через что сейчас проходит Заппа. Я только прихожу в себя. Я только что снова пошёл в школу. Учителя ставили мне галочки и отмечали мои работы. Если никто не может понять, кто я такой, то пошли они все нахер, то же самое относится и к Йоко.

Йоко: Вот почему это удивительно: после того, как кто-то сделал что-то подобное “Битлз”, они думают, что он вроде как должен быть этим удовлетворён, хотя на самом деле “Битлз”…

Джон: “Битлз” были ничем.

Йоко: Это было всё равно, что уменьшить его до размеров намного меньше, чем он есть на самом деле.

Джон: Я многому научился у Пола и Джорджа, во многих отношениях, но они чертовски многому научились у меня – они чертовски многому научились у меня. Это как с Джорджем Мартином или кем-то еще: просто вернитесь через двадцать лет и посмотрите, что мы делаем, и посмотрите, кто что делает – не ставьте мне оценки, не ставьте мне оценки за мои работы, как будто я лучший в классе по математике или я был первым по английскому языку, потому что я никогда этого не делал. Просто оцените меня по тому, кто я такой, и что говорю, и в чём заключается моя работа, не ставьте мне отметки в классе. Как будто я снова только что закончил школу! Я только что окончил школу шоу-бизнеса, или как там это называется.

Ян Веннер: Как ты думаешь, кто сегодня хорош?

Джон: (вздыхает)

Ян Веннер: В любых видах искусства…

Джон: К сожалению, эгоисты не уделяют должного внимания работе других. Я оцениваю людей только по тому, представляют ли они опасность для меня или моей деятельности или нет.

Йоко так же важна для меня, как Пол и Дилан в одном лице. Не думаю, что она получит признание, пока не умрёт. Есть я, и, возможно, я мог бы пересчитать людей по пальцам одной руки, которые имеют хоть какое-то представление о том, кто она такая, что у неё на уме, или что значит её творчество для этого грёбаного идиотского поколения. У неё есть надежда, что её могут признать. Если меня не призна́ют, я буду делать это в грёбаном костюме клоуна, я сделаю это на улицах, не знаю что именно… я восхищаюсь творчеством Йоко.

Я восхищаюсь “Флюксусом” – нью-йоркской группой художников, основанной Джорджем Макуинасом. Я на самом деле считаю, что то, что они делают, прекрасно и важно.

Я восхищаюсь работами Энди Уорхола, в какой-то мере восхищаюсь Заппой – он чертовски интеллектуален – я не могу представить никого другого. Я восхищаюсь людьми прошлого. Я восхищаюсь Феллини. Чему-то меня научила Йоко… Она научила меня видеть то, что я раньше не замечал из-за того, что был в другой сфере. Теперь я знакомлюсь с другими замечательными работами, которые появляются сейчас и были созданы в прошлом – это может быть всё что угодно.

Мне по-прежнему нравится Литтл Ричард и Джерри Ли Льюис. Они похожи на художников-примитивистов…

Чак Берри – один из величайших поэтов всех времен, его можно назвать рок-поэтом. Он далеко опередил своё время в плане поэзии. Мы все многим обязаны ему, включая Дилана. Мне всегда нравилось всё, что он делал. Он был не похож на других исполнителей, он придерживался традиций великих блюзовых исполнителей, но на самом деле он писал свои собственные произведения – я знаю, что это делал Ричард, но Берри действительно создавал свой материал, его тексты просто фантастические, хотя в половине случаев мы и не понимали, что он говорит.

Йоко: Я действительно начинаю вникать в это.

Джон: Мы оба делимся опытом друг с другом. Когда вы исполняете музыку Йоко, у меня возникает то же самое: я должен открыться, чтобы услышать её – я должен сформулировать концепцию того, что я хочу услышать… Мне пришлось впустить в себя абстрактное искусство или музыку. Ей пришлось сделать то же самое с рок-н-роллом, это было интеллектуальное упражнение, потому что мы все загнаны в рамки. Мы все заперты в маленькие коробочки, и кто-то должен войти и вскрыть твою грёбаную башку, чтобы ты впустил в неё что-то ещё.

Этому способствуют наркотики. Кислота вскроет вам голову. Некоторые художники на это способны, но, как правило, они должны умереть двести лет назад, чтобы это произошло. Всё, что я когда-либо изучал в художественной школе, было о Ван Гоге и тому подобном; они ничего не рассказывали мне ни о ком из ныне живущих, и они никогда не рассказывали мне о Марселе Дюшане, за что я их презирал. Йоко рассказала мне о Дюшане и о том, что он делал, что просто не от мира сего. Он просто выставлял велосипедное колесо на всеобщее обозрение и говорил, что это искусство, а вы, мудаки. Он не был Дали; с Дали всё было в порядке, но он похож на Мика. Я люблю Дали, но чёртов Дюшан был прав. Он был первым, кто сделал это: просто взял предмет с улицы, написал на нем своё имя и сказал, что это искусство, потому что он так считает.

Ян Веннер: Почему именно Уорхол?

Джон: Потому что он самобытен, он великолепен. Он самобытен, и ему очень больно. У него есть слава, у него есть своё кино и всё такое. Я не в восторге от того, что он живёт среди наркоманов-педиков; я не знаю, так ли он живет или по-другому. Мне нравятся его суповые банки “Хейнц”. Это было нечто, это был не просто поп-арт или какое-то глупое искусство. Уорхол сказал это, и никто другой не говорил этого – “Суп Хейнц”. Он сказал это нам, и я поблагодарил его за это.

Ян Веннер: Что ты думаешь о Феллини?

Джон: Феллини, я полагаю, такой же, как Дали.

Йоко: Да, Дали.

Джон: Серьёзно, Феллини великий.

Йоко: Мы только что посмотрели его великое…

Джон: Это отличное блюдо, чтобы посмотреть на Феллини, отличное блюдо для ваших чувств.

Как и в случае с “Гражданином Кейном” (прим. – американский драматический фильм 1941 года, режиссёром, продюсером и исполнителем главной роли в котором выступил Орсон Уэллс), это тоже что-то другое. Бедный старина Орсон, он обращается к Дику Каветту и говорит: “Пожалуйста, любите меня, теперь я большой толстяк, и я ел столько всего, и у меня так хорошо получалось, когда я был моложе, я могу играть, я могу режиссировать, и вы все очень добры ко мне, но в данный момент я ничего не делаю”.

Ян Веннер: Видишь ли ты время, когда будешь на пенсии?

Джон: Нет. Знаешь, нет, не могу.

Йоко: Он, вероятно, будет работать до восьмидесяти лет или до самой смерти.

Джон: Я не могу этого предвидеть. Даже когда ты калека, ты продолжаешь рисовать. Я бы рисовал, если бы не мог двигаться. Видишь ли, это не имеет значения, когда я рассказывал о том, что Йоко сделала с “Утром в Гринфилде” – взяла полдюйма плёнки, и никто из нас не знал, что мы делаем, но я видел, как она что-то создает (прим. – композиция “Утром в Гринфилде я катала пустую детскую коляску по всему городу” (Greenfield Morning I Pushed An Empty Baby Carriage All Over The City) – текст песни посвящён выкидышу Йоко Оно). Я видел, как она начинала с нуля с того, что мы обычно выбрасывали. Что касается остального материала, который мы записали, мы все были хороши в качестве вокалистов второго плана, и всё шло по плану, это была хорошая сессия, но с [композициями] “Утром в Гринфилде” и “Бумажные туфли” (Paper Shoes) ей не с чем было работать. Она просто взяла ничто – так, как это делал Спектор, – именно так гений проявляется в любых проявлениях творчества. Вы даете Йоко или Спектору кусок плёнки, двухдюймовый отрезок плёнки, и они могут создать из этого симфонию. Не нужно учиться рок-н-роллу, чтобы стать певцом; мне не нужно было учиться быть певцом: я умею петь. Петь – значит петь для людей, которым нравится то, что ты поёшь, не умея читать ноты – мне не обязательно заниматься рок-н-роллом, чтобы творить. Когда я состарюсь, мы будем делать обои вместе, но только для того, чтобы они были такими же глубокими и впечатляющими. Послание – это средство передачи информации.

Ян Веннер: Что мешает людям понять Йоко?

Джон: У неё всё было в порядке до того, как она встретила Элвиса. Говард Смит объявил, что собирается включить её музыку на радио, а все эти идиоты начали звонить и говорить: “Не смейте её включать, она расколола ‘Битлз’”. Но она не раскалывала “Битлз”, а даже если бы и сделала это, то какое это имеет отношение к делу или к её грёбаному альбому? Она женщина, и она японка; по отношению к ней существуют расовые предрассудки, и против неё существуют предубеждения женщин. Всё очень просто.

Её творчество очень важно, и то, что делает Йоко, так же важно, как “Сержант Пеппер”. Настоящие авангардисты знают об этом. Есть несколько человек, которые понимают; есть человек в Париже, который знает о ней; есть человек в Москве, который знает о ней; есть человек в грёбаном Китае, который знает о ней. Но в целом, её нельзя принять, потому что она слишком необычна. Это трудно принять. Ее боль такова, что она выражает себя так, что тебе больно – ты не можешь этого вынести. Вот почему они не смогли принять Ван Гога – это слишком реально, это причиняет боль; вот почему они убивают тебя.

Ян Веннер: Чем объясняется такая твоя популярность?

Джон: Потому что я, блядь, сделал это. Я отказался от этой истории с Битлами. Я был как художник, который угас. Ты слышал о таких людях, как Дилан Томас (прим. – валлийский поэт, прозаик, драматург, публицист, умер в возрасте 39 лет) и все остальные, которые никогда, блядь, не писали, а просто напивались. Брендан Бихан (прим. – ирландский драматург) и все остальные, они умерли от пьянства. Все, кто что-то делал, похожи на них? Я вдруг обнаружил себя на вечеринке, я был императором, у меня были миллионы девушек, наркотики, выпивка, власть, и все говорили, какой я замечательный. Как я мог от этого отказаться? Это было всё равно что ехать в грёбаном поезде. Я не мог из него выбраться.

Творить я тоже не мог. Я создавал кое-что, понемногу, но я был на вечеринке, а от такого не отказываются. Это было потрясающе! Я приехал из глубинки, я ни о чем таком не слышал – Ван Гог был самым необычным творцом, о котором я когда-либо слышал. Даже Лондон был чем-то, о чём мы мечтали. Лондон – это ничто. Я выбрался из грёбаного захолустья, чтобы, как мне казалось, захватить власть над миром. Я наслаждался этим, но и сам оказался в ловушке. Я ничего не мог с этим поделать, я просто плыл по течению. Я был на крючке, как наркоман.

Ян Веннер: Что ты думаешь об Америке?

Джон: Я люблю её и ненавижу (смеётся).

Йоко: Это прекрасная страна, правда?

Джон: В Америке интересно. Я должен был родиться в Нью-Йорке, я должен был родиться в Гринвич-Виллидж, вот где моё место. Почему я родился не там? Париж был таким в восемнадцатом веке, Лондон, я думаю, никогда таким не был, разве что в литературном плане, когда там были Уайльд, Шоу и все остальные. Таким был Нью-Йорк.

Мне искренне жаль, что я не американец и не родился в Гринвич-Виллидж. Вот где я должен был быть. Но вышло иначе. Все стремятся в центр, вот почему я сейчас здесь. Я здесь просто для того, чтобы дышать всем этим. Возможно, он [город] умирает, и в воздухе, которым вы дышите, много грязи, но это происходит именно здесь. Вы едете в Европу отдыхать, как в деревню. Это так невыносимо. Америка, я такой гребаный калека, что не могу больше этого выносить, это слишком много для меня.

Йоко: Он очень нью-йоркский.

Джон: Я боюсь его. Люди такие агрессивные, я не могу всё это вынести, мне нужно возвращаться домой, мне нужно увидеть траву. Я всегда пишу о своём английском саде. Мне нужны деревья и трава; мне нужно уехать за город, потому что я терпеть не могу слишком много людей.

Ян Веннер: Какое отношение то, что ты родом из Ливерпуля, оказало на твоё творчество?

Джон: Это порт. Это значит, что это не такая провинция, как какая-нибудь центральная Англия, похожая на американский Средний Запад или как там это называется. Мы порт, второй по величине порт в Англии, Манчестер и Ливерпуль. Север – это то место, где в восемнадцатом веке делались деньги, там были влиятельные люди, и там были презираемые люди.

Южане, лондонцы, смотрели на нас свысока, как на каких-нибудь животных. Северяне в Штатах думают, что на Юге люди – это свиньи, а жители Нью-Йорка считают Западное побережье захолустьем. Так что, мы были захолустьем.

Среди нас было много ирландцев по происхождению, чернокожих и китайцев, всех мастей. Это было похоже на Сан-Франциско. Этот Сан-Франциско – нечто особенное! Как ты думаешь, почему Хейт-Эшбери и всё, что там произошло? Это случилось не в Лос-Анджелесе, а в Сан-Франциско, куда стекаются люди. В Лос-Анджелесе вы проезжаете мимо и покупаете гамбургер.

В Ливерпуле не было ничего особенного, он не был американским. Это был бедный, очень бедный и суровый город. Но у людей там есть чувство юмора, потому что им очень больно, поэтому они всегда шутят. Они очень остроумные, и это ирландское место. Это место, куда пришли ирландцы, когда у них закончилась картошка, и это место, где чернокожие остались или работали как рабы, или что-то в этом роде.

Это космополитичный город, и именно сюда моряки на кораблях возвращались домой из Америки с блюзовыми пластинками. В Ливерпуле, помимо Лондона, находится самый большой в Англии клуб любителей музыки кантри-энд-вестерн – всегда упоминаю Лондон, потому что там их больше.

В Ливерпуле я услышал музыку кантри-энд-вестерн раньше, чем рок-н-ролл. Ливерпульцы (также, как ирландцы в Ирландии) очень серьезно относятся к музыке в стиле кантри-энд-вестерн. Среди них много поклонников. Ещё до рок-н-ролла в Ливерпуле были известны фолк, блюзовые, кантри-энд-вестерн-клубы, и мы были как новички, выходящие на сцену.

Я помню, как в первый раз в жизни увидел гитару. Она принадлежала парню из ливерпульской провинции. Он был в ковбойском костюме со звёздами, в ковбойской шляпе и с большой “добро” (прим. – шестиструнная резонаторная гитара). У нас были самые настоящие ковбои, которые относились к этому серьёзно. Ковбои у нас существовали задолго до появления рок-н-ролла.

Ян Веннер: Сразу после “Сержанта Пеппера” Джордж приехал в Сан-Франциско.

Джон: Джордж в конце концов поехал туда. Я был за то, чтобы переехать и жить в Хейт. Я думал: “Это всё из-за кислоты, давай поедем, я поеду туда”. Я собирался поехать туда, но, на самом деле, я слишком нервничаю, чтобы что-то предпринимать. Я думал, что поеду туда, и мы будем жить там, и я буду заниматься музыкой, и вообще вести такой образ жизни. Конечно, этому не суждено было сбыться.

Но это случилось в Сан-Франциско. Всё было в порядке, не так ли? Я имею в виду, что это вошло в историю. Я люблю это. Это похоже на то, как когда Шоу был в Англии, и все ездили в Париж; и я вижу всё это в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лондоне, даже в самом Лондоне. Мы там кое-что придумали – мы с Миком, мы не знали, что делаем, но мы болтали за чашкой кофе, как, должно быть, в Париже обсуждали картины… Я, Бёрдон и Брайан Джонс могли не спать, разговаривая о музыке, слушая пластинки, болтая, споря и напиваясь. Это прекрасное время, и это происходило в самых разных местах. Я скучаю по Нью-Йорку. В Нью-Йорке своя крутая компания. Йоко вышла из неё.

Я впервые понял это по-настоящему, потому что всегда слишком нервничал, всегда был знаменитым Битлом. Дилан как-то показывал мне это место на экскурсии по Гринвич-Виллидж, но я так и не смог его толком почувствовать. Я просто знал, что Дилан из Нью-Йорка, и мне всегда было жаль, что меня там не было, потому что я получил тот опыт, который Боб получил, живя здесь.

Ян Веннер: Каков характер ваших отношений с Бобом?

Джон: Это что-то вроде простого знакомства, потому что мы всегда нервничали, когда встречались. Это всегда происходило при самых нервных обстоятельствах, и я знаю, что я всегда был напряжённым, и я знаю, что у Бобби было также. Мы были вместе и проводили какое-то время, но я всегда был слишком параноидальным, или агрессивным, или наоборот, и мы по-настоящему не разговаривали. Но мы проводили много времени вместе.

Люди вроде Эла Ароновица (прим. – журналист, автор книги “Боб Дилан и ‘Битлз’”) пытались нас собрать вместе. Мы часто встречались, какое-то время бывали вместе, но настоящего общения не получалось.

Как-то он приехал ко мне домой, в “Кенвуд”, можешь себе это представить, и я не знал, куда его девать в обстановке той буржуазной семейной жизни, в которой я жил. Я не знал, что делать, и тому подобное. Я частенько захаживал к нему в отель, и, знаешь, он мне нравился, потому что писал прекрасные песни. Раньше мне это нравилось, его так называемые протестные песни. Мне нравится, как он звучит, мне не нужно было вслушиваться в его слова, он обычно приходил со своим ацетатом и говорил: “Послушай это, Джон, вслушайся в слова”. Я говорил, что это не имеет значения, главное – это звучание. Не обязательно слушать, что говорит Боб Дилан, достаточно просто услышать, как он это произносит. Но я вполне…

Йоко: Ты его глубоко уважаешь.

Джон: Уважаю, да. Знаю, что Пол – нет. Думаю, Пол просто ревнует. Он не любит других творческих людей. Что ж, это нормально. Я же не расхваливаю Пола. У меня было много других ориентиров.

Йоко: И ты любишь его поэзию.

Джон: Да. И вообще он много чего делает.

Ян Веннер: Ты считаешь его великим?

Джон: Нет, я воспринимаю его как ещё одного поэта или как конкурента. Почитай мои книги, которые были написаны до того, как я услышал о Дилане, или почитай Дилана или кого-то ещё – это всё одно и то же. Я пришёл не после Элвиса и Дилана, я всегда был рядом. Но если я вижу или знакомлюсь с великим художником, то влюбляюсь в него. На короткое время я становлюсь его поклонником, но потом это проходит. Если они носят зелёные носки, я тоже могу какое-то время носить зелёные носки.

Ян Веннер: Когда ты в последний раз видел Боба?

Джон: Он приходил к нам домой вместе с Джорджем после концерта на острове Уайт” и когда я написал “Холодную индейку”.

Йоко: Он был с женой.

Джон: Я попытался уговорить его записаться. Мы посадили его за рояль для “Холодной индейки”, чтобы сделать черновую запись, но его жена была беременна или что-то в этом роде, и они ушли. Сейчас он немного более спокойный.

Помню, что до этого (прим. – в 1966 году) мы оба были в тёмных очках и сидели на грёбаном наркотике, и все эти уроды вокруг нас, и Гинзберг, и все эти люди. Я чертовски волновался.

Ян Веннер: Где это было?

Джон: В Лондоне, когда он приехал.

Ян Веннер: Ты снимался с ним в том фильме, который ещё не вышел в прокат.

Джон: Да, но я не видел его, но хотел бы увидеть. Я всегда был параноиком, и Боб сказал: “Я хочу, чтобы ты снялся в этом фильме”. Он просто хотел, чтобы я снялся в этом фильме.

Ян Веннер: Я его не видел, но мне о нём рассказывали.

Джон: Я бы хотел его посмотреть. Я должен его увидеть. Можно попросить его посмотреть.

Йоко: Как бы нам его посмотреть? Ты не мог бы это устроить?

Ян Веннер: Конечно.

Йоко: Здорово!

Джон: Я тогда подумал, зачем? Для чего? Наверное он собирается унизить меня; я прошёл через это ужасное испытание.

Ян Веннер: Я точно не помню, но ты был очень нервным.

Джон: В фильме я всё время болтаю без умолку и комментирую, как это бывает, когда ты под кайфом или под наркотиком. Я не спал всю ночь. Мы вели себя как придурки, это ужасно. Но это была его сцена, вот в чём была проблема для меня. Это был его фильм. Я был на его территории, вот почему я так нервничал. Я был на его сессии.

Йоко: Завтра вечером?

Джон: Нет, Йоко, мы будем… ты хотела завтра посмотреть фильм “Торонто”, и ещё заняться фильмом, дать интервью и, кажется, ты договорилась на завтра с Говардом Смитом по поводу звука, ты об этом говорила по чёртовому телефону. (Показывая на Йоко) Эта женщина сведёт меня с ума.

Йоко: (смеётся)

Джон: (смеясь) Нет, правда. Попытайся притормозить. Посмотрим в другой день. (Обращаясь к Яну Веннеру) Но если ты скажешь, с кем можно связаться насчет этого, то было бы интересно.

Ян Веннер: Это Пеннебейкер.

Джон: О, да, понял. Пожалуй завтра мы его увидим. Хотя не знаю, как можно и посмотреть и снять фильм. Я имею в виду, что день будет загружен.

Йоко: Ну всё, тогда пойдём.

Джон: Да, мы лучше сделаем копию этой записи, в любом случае мне это нужно для архива.

[По телефону около недели спустя]

Ян Веннер: Вы возвращаетесь в Лондон, какова приблизительная картина ваших ближайших планов, скажем, на ближайшие три месяца.

Джон: Я бы хотел ненадолго просто исчезнуть. Нью-Йорк меня утомил. Я люблю его. В некотором роде я очарован им, как какой-то грёбаный монстр. Съемки фильма были отличным способом познакомиться со многими людьми. Полагаю, мы сказали и сделали достаточно за несколько месяцев, особенно с этой статьей. Я бы хотел отойти в сторону и подождать, пока они все…

Ян Веннер: Есть ли у вас приблизительная картина ближайших нескольких лет?

Джон: Нет, я не могу даже думать о следующих нескольких годах. Это ужасно – думать о том, сколько лет ещё впереди, миллионы лет. Я просто расписываю это по неделям. Я не загадываю на неделю вперёд.

Ян Веннер: Мне больше не о чем спрашивать.

Джон: Ну, придумай.

Ян Веннер: У тебя есть что добавить?

Джон: Нет, я не могу придумать ничего позитивного и трогательного, что могло бы расположить твоих читателей.

Ян Веннер: У тебя есть представление “когда мне будет 64”?

Джон: Нет, нет. Надеюсь, что мы будем милой пожилой парой, живущей у берегов Ирландии или что-то в этом роде, разглядывающей альбом с газетными вырезками наших безумств.

Ян Веннер (издатель журнала “Роллинг Стоун”): «В этом интервью не прозвучало ни одной мысли, которая не была бы ценной или неинтересной. Леннон не оставил камня на камне от имиджа “Потрясающей четверки”».

7 декабря 1970 г.

Журнал “Кэшбокс” (26 декабря 1970 года): «Пара хитов: “Эппл” выпустила новые альбомы Джона Леннона и Йоко Оно, и, как сообщает Пит Беннетт, директор по продвижению “Эппл” и “Эй-Би-Кей Компани” (прим. – компания Аллена Кляйна), предварительные продажи альбома Джона достигли 2,1 миллиона, а Оно – 100 000».

прим. – альбомы поступят в продажу 11 декабря 1970 года.

6 декабря 1970 г.

Эдриан Синклер, Аллан Козинн (авторы книги “Наследие Маккартни: Том 1: 1969–73”): «С 6 по 11 декабря Пол Маккартни продолжил работу над песнями “Манкберри Мун Дилайт” (Monkberry Moon Delight), “Дядя Альберт” (Uncle Albert), “О, Женщина, о, почему” (Oh Woman, Oh Why), “3 ноги” (3 Legs), “Леди с длинными волосами” (Long Haired Lady), “На заднем сиденье моей машины” (The Back Seat Of My Car)».

5 декабря 1970 г.

Кит Бэдман (автор книги “Календарь ‘Битлз’, Том 2: После распада”): «В начале месяца у Пола и Джорджа в Нью-Йорке состоялась встреча, но она прошла неудачно, и это лишь усилило желание Пола расторгнуть партнерство с “Битлз”».

Эдриан Синклер, Аллан Козинн (авторы книги “Наследие Маккартни: Том 1: 1969–73”): «В декабре Харрисон и Маккартни встретились в Нью-Йорке, чтобы обсудить свои разногласия, но встреча прошла неудачно. Пресса, тем не менее, истолковала встречу как перемирие между двумя сторонами, и, поскольку Леннон также был в Нью-Йорке в том месяце, в сообщениях утверждалось, что “Битлз” вскоре вновь объединятся».

4 декабря 1970 г.

Фотографии, сделанные Джоном на съёмочной площадке фильма Йоко “Фильм № 12”. В это время Энни Лейбовиц снимала их для журнала “Роллинг Стоун”. Западная улица, 61, Нью-Йорк, 4 декабря 1970 года.

С Томасом Кеннерли Вулфом-младшим (прим. – американский журналист и писатель, пионер направления “новая журналистика” в литературе).

С издателем журнала “Роллинг Стоун” Яном Веннером. Фото Энни Лейбовиц.

Ян Веннер (издатель журнала “Роллинг Стоун”): «“Привет, привет. Дело в том, что мы, Джон и Йоко, тоже в Сан-Франциско, и мы собираемся тебя навестить”, – Йоко говорила по телефону своим отрывистым шепотом. Стояла поздняя весна 1970 года. Двадцать минут спустя Джон Леннон в зелёной рубашке военного образца шагал по коридору офиса “Роллинг Стоун”. Я нервничал, стараясь соответствовать возникшей ситуации. Что-то в нём казалось мне неискренним. Внезапно он оказался рядом со мной. Все встали из-за своих столов, воцарилась мертвая тишина. Я провёл Джону и Йоко небольшую экскурсию и по очереди представил их персоналу. Познакомьтесь с Джоном Ленноном. Настоящим, живым, дышащим Джоном Ленноном.

Джон принёс мне “Первобытный крик” – книгу доктора Артура Янова, психотерапевта, который лечил пациентов в рамках групповой терапии, пытаясь вернуть их в младенчество и заставить кричать от боли. Джон подписал ее: “Дорогой Ян. После многих лет поисков – табака-травки-кислоты-медитации-коричневого риса – всё что можно придумать, – я наконец-то встал на путь свободы и стал настоящим + честным. Надеюсь, эта книга поможет тебе так же, как помогла Йоко и мне. Я расскажу тебе “правдивую историю”, когда мы закончим. С любовью, Джон + Йоко”.

Мы пообедали в “Энрико” – уличном бистро на Норт-Бич, где я был завсегдатаем. Джон был любителем поболтать. Йоко подчеркивала его высказывания словами “Да, да” или короткими подтверждениями. Мне стало не по себе от того, как грубо Джон отказал человеку, попросившего у него автограф: “Ты что, блядь, не видишь, что я ем?”

Джон ещё не видел фильм “Пусть будет так”. Мы с женой Джейн сходили с ними на дневной показ в почти пустом кинотеатре, смотрели в молчании. Фильм явно предвещал грядущий распад “Битлз” – было видно, как они распадаются прямо у вас на глазах. Джон ничего не сказал. Когда мы вышли, мы вчетвером стояли на тротуаре, крепко обнявшись. Джон заплакал, и тогда все мы присоединились к нему.

В субботу вечером двумя парами мы отлично поужинали в моем любимом итальянском ресторане “Адольф”. В детстве Йоко провела в Сан-Франциско несколько лет, поэтому мы покатались по окрестностям и осмотрели множество достопримечательностей.

На следующих выходных мы навестили их в арендованном ими особняке в Беверли-Хиллз. Они жили в одной комнате, увешанной тканями, с горящими благовониями и зажженными свечами. Джон согласился дать мне интервью – он был готов рассказать свою историю “Битлз”.

Когда Джон и Йоко вернулись в Лондон, вскоре после их визита ко мне, они записали его первый сольный альбом “Джон Леннон/Пластик Оно Бэнд” (John Lennon/Plastic Ono Band).

Я получал от него письма, адресованные мне в “Сан-Фрэнсис-коу, Калифорния”, с буквой “W” в моей фамилии, изображенной в виде ягодиц. Внутри одного была открытка, на которой “госпожа” шлёпала кого-то хлыстом и желала всем нам счастливого Рождества. В другом письме было написано: “От человека, который однажды встречался с Элвисом”. В нём была страница, вырванная из порнографической книжки в мягкой обложке, на которой он написал: “Это рождественское послание Джона и Йоко”. Он должен был приехать в Нью-Йорк в начале декабря на релиз альбома и быть готовым к нашему интервью (прим. – интервью состоится 8 декабря).

В истории “Битлз” было так много всего, о чем мы знали, но на самом деле мы знали очень мало. Они жили в хорошо охраняемом мире, и теперь происходило трудное и неуклюжее расставание, без каких-либо объяснений, кроме того, кому первому могла прийти в голову эта идея или кто первый сказал об этом. Я составил список песен, которые меня заинтересовали, как и почему они были написаны, кто написал какие части, что означают те или иные образы в их песнях, как работало партнерство Маккартни и Леннона? Я делал рукописные пометки для вопросов в жёлтом блокноте – привычка, которую я перенял у своего отца.

Энни Лейбовиц, у которой было мало опыта в таких ответственных делах, предложила сфотографировать Джона и Йоко. Она умоляла о такой возможности и согласилась, чтобы негативы остались у меня. Договорились! Когда я встретил её в аэропорту, она несла почти сто фунтов оборудования. Она отклонила моё предложение помочь ей.

Йоко сказала ей, что они с Джоном впечатлены тем, что я позволил такой девушке, как она, – она тогда ещё училась в школе, – снимать их, когда они уже привыкли к самым известным фотографам в мире. Они не относились к ней как к подростку. Джон сразу же позволил ей почувствовать себя непринуждённо, точно так же, как он это сделал со мной при нашей первой встрече.

Когда бы я ни встречался с ними, Джон и Йоко называли себя в третьем лице Лиз и Дик – Элизабет Тейлор и Ричард Бертон. Однажды они были в лофте с небольшой съёмочной группой, снимающей фильм “Ноги вверх навсегда” (Up Your Legs Forever), в рамках которого они засняли обнаженные ноги более трёхсот человек. Я обедал с Томом Вулфом и привёл его в студию. Энни была там, снимала. Том отказался раздеваться, я бы сделал это только в трусах – в тёмно-синих спортивных шортах».

Ян Веннер (издатель журнала “Роллинг Стоун”): «Джон в джинсовом комбинезоне с фотоаппаратом “Кодак Инстаматик”. Один из многочисленных портретов Энни Лейбовиц для журнала “Роллинг Стоун”, 4 декабря 1970 года».

Ян Веннер (издатель журнала “Роллинг Стоун”): «Энни провела с ними продолжительную фотосессию. Джон был в комбинезоне с нашитым спереди маленьким американским флагом. Он выглядел как рабочий, особенно в круглых очках в металлической оправе. Когда мы вернулись в Сан-Франциско, я просмотрел фотографические листы Энни. У неё было много хороших фотографий, но я ничего не мог выделить, пока не добрался до крупных планов. Был один кадр – я сразу его выделил. Очень личный. На лице нет какой-либо маски. Какая-то таинственность. Она использовала одну из своих камер, чтобы снять показания экспонометра; он бросил на неё быстрый взгляд, и в этот момент она щёлкнула затвором для проверки диафрагмы. Это была случайность, просто случайное стечение обстоятельств».

3 декабря 1970 г.

Мэй Пэнг (будущая подруга Джона Леннона, в 1970 году сотрудница компании Аллена Кляйна “Эй-Би-Кей Компани”): «Рано утром, на следующий день я отправилась в большую танцевальную студию возле Линкольн Центра, где должны были проходить съёмки. Там уже все было готово. В одном конце комнаты было установлено возвышение, которое отгораживалось от остальной части комнаты белым экраном. Перед возвышением был установлен подъёмник, а на нем – камера. При нажатии на кнопку подъемник начинал поднимать камеру, и стоявшего на возвышении можно было медленно снимать, начиная со ступней и до верха бёдер.

Стив Гебхардт сидел перед возвышением. С ним был его друг, молодой архитектор Дик Ворд, которого он посадил за кнопку подъемника. Другой его друг, Боб Фрайз, его партнер в одной кинокомпании, с минуту на минуту должен был приехать из Цинциннати, чтобы вести запись на магнитофон, установленный рядом с возвышением. Йоко хотела записать на ленту имена всех снимающихся и их отзывы об этой съёмке. Она собиралась сделать из этих записей коллаж звуковой дорожки к фильму.

Джон и Йоко постоянно курили. Вооружённый двумя новыми скоростными камерами, Джон тоже решил начать съёмки для собственного удовольствия, пока Дэн Ричтер будет ставить снимающихся на платформу и репетировать с ними, как им демонстрировать свои ноги.

Студия была оснащена телефонами. Я села и достала адресную книжку Джона и Йоко. Весь день я названивала их “друзьям”, включая Энди Уорхола, Роберта Раушенберга, Джона Кейджа и Джаспера Джонса. Ответы в основном были дружелюбными, и некоторые говорили, что сейчас же приедут. Никто не спросил, как съёмки ног могут помочь делу мира.

Тем временем, Пол [Мозьян] стоял в дверях с пачкой расписок. Адвокаты наказали Джону и Йоко, чтобы они с каждого, кто будет сниматься, взяли расписку, что они согласны за плату в один доллар участвовать в фильме.

Когда участники прибывали, их провожали в гримёрную, где они переодевались в купальные халаты. Затем их ставили на платформу. Дэн говорил: “Снимите, пожалуйста, ваш халат, или просто приподнимите его, если вам так удобней”. Некоторые сбрасывали с себя одеяние и, не испытывая никакого стыда, стояли голые на глазах у Джона, Йоко и всех остальных. Я смотрела на них, поражаясь такой смелости.

Когда одна женщина подняла свой купальный халат, Йоко наклонилась вперед, изучающе глядя на её ноги. “Поставьте носки вместе”, – сказала она. Женщина повиновалась. “Поднимите халат повыше”. Та подняла. “Можете поднять ещё чуть выше?” Женщина выполнила указание. “Ваши бёдра очень хороши”, – объявила Йоко, взглянув на Джона, который стрекотал своей камерой.

Джон улыбнулся женщине. “У вас прелестные бедра, моя дорогая, – сказал он, но нам нужно снимать выше”.

Снова и снова в своей роли режиссёров, особенно Йоко, а за ней и Джон, испытывая её влияние, давали указания незнакомым им людям, как им выставлять напоказ свои ноги. Похоже, Йоко испытывала удовольствие, заставляя людей делать то, что она хотела.

Когда участники проходили мимо Джона, он снимал их. Они кивали ему головой, и он кивал им в ответ. Похоже, ему всё это очень нравилось. Порой кое-кто останавливался возле него, чтобы переброситься парой фраз или попросить автограф. Когда Джон разговаривал с людьми, его ответы всегда были интересными и остроумными, часто усыпанными упоминаниями названий песен, телевизионных передач, имен политических деятелей и цитат из литературных шедевров. Люди ожидали увидеть в нём Джона из фильма “Вечер трудного дня”, и он оправдывал их надежды. Надо ли говорить, что все были в восторге от общения с таким весёлым и интересным человеком. Помню, я была удивлена, что нет никакой охраны. Я полагала, что такие знаменитости, как Джон, не могут так свободно общаться с публикой, однако Ленноны сказали, что они не хотят по-другому.

Время от времени Пол Мозьян подходил к Джону, чтобы поставить его в известность о расходах, как того просил Джон. Тот просто принимал к сведению и никогда не предъявлял никаких возражений. После обеда, когда я снова звонила по телефону, ко мне подошла Йоко. Она встала возле меня, глядя мне в лицо сверху вниз. Я улыбнулась ей, но она, зная, что я смотрю на неё, не обращала на это внимания и молчала. Наконец, она пробормотала почти что про себя: “Знаешь, я была знаменитой ещё до встречи с Джоном”, – и ушла. Было похоже, как будто Йоко хотела, чтобы я подслушала её мысли, изображая, что не видит, что я рядом. Было очень странно. Этот день был вообще наполнен странностями. К концу его я наговорилась со многими знаменитостями и насмотрелась на немыслимое количество голых ног. То, что другим могло показаться сумасшествием – вся эта суета и бесшабашность – меня только веселило. Я не могла дождаться понедельника, чтобы возобновить работу».

2 декабря 1970 г.

Мэй Пэнг (будущая подруга Джона Леннона, в 1970 году сотрудница компании Аллена Кляйна “Эй-Би-Кей Компани”): «На следующее утро после моей встречи с Джоном и Йоко, мне позвонил Алан Горовиц. Он сказал, что они приехали в Нью-Йорк, чтобы сделать два полнометражных кинофильма, которые они будут сами снимать, монтировать и официально демонстрировать в течение двух недель. Кинотеатр “Элджин”, специализирующийся на всякого рода диковинных фильмах, уже включил в программу “Кинофестиваль Джона и Йоко”. Горовиц сказал мне, что почти все служащие Леннона пребывают в Англии в “Титтенхёрст-Парке” – огромном доме Джона и Йоко в Аскоте. В Нью-Йорке им нужна была помощь, и мне было поручено работать с ними. Я была в восторге, потому что это новое задание должно было быть более творческим, чем сортировка бланков по авторским правам.

Горовиц сказал, чтобы я отправилась к Полу Мозьяну – молодому директору “Эй-Би-Кей Компани” по художественной части, который объяснит, что мне делать. Пол постарался ввести меня в курс дела.

– Первый наш фильм называется “Ноги вверх навсегда” (Up Your Legs Forever). Джон и Йоко хотят снять триста шестьдесят пять пар ног во имя мира.

– Как это может помочь миру? – спросила я.

Пол пожал плечами. “Я всего лишь работаю здесь”. Затем он сказал, что моя задача – помочь найти триста шестьдесят пять человек, согласных постоять перед камерой, пока их ноги будут медленно панорамировать.

– А о чём второй фильм? – спросила я.

– Он называется “Муха”. Йоко хочет снять фильм, в котором муха ползает по телу обнаженной женщины. Нам надо найти женщину, которая сможет спокойно лежать, пока муха будет ползать по ней, – продолжал Пол, – и нам надо найти муху, которая будет делать, что ей говорят.

– Как же найти такую женщину?

– Они собираются проводить кинопробы.

Мы посмотрели друг на друга и засмеялись.

– Не смейся. Сейчас декабрь и на улице холодно. Если ты думаешь, что трудно будет найти женщину, то подумай, как трудно будет найти муху зимой, тем более ПОДХОДЯЩУЮ.

Мы снова засмеялись. Идеи Йоко не походили ни на что, с чем мне приходилось до этого сталкиваться. Они казались безумными, но в то же время это было забавно и, конечно, уж лучше, чем сидеть в конторе. Я сгорала от нетерпения.

В тот день я во второй раз встретилась с Джоном и Йоко. Они были в той же одежде, что и днём раньше, и выглядели такими же лохматыми. Увидев меня, они приветливо улыбнулись. Джон то глотал из баночки “Доктор Пеппер”, то затягивался сигаретным дымом. У него был спокойный и расслабленный вид.

– Мэй, ты знаешь, что тебе надо делать? – спросила Йоко.

Я ответила, что мне предстоит помочь найти людей для съёмки в фильме “Ноги вверх навсегда” (Up Your Legs Forever).

– Вот наша книжка с адресами, – сказала она, протягивая её мне, – начинай обзванивать всех подряд. Говори им: “Джон и Йоко хотят, чтобы вы срочно пришли и дали снять ваши ноги во имя мира”. Она посмотрела на меня, чтобы убедиться, что я поняла. “Называй наши имена, – повторила она. – И обязательно говори им, что это во имя мира”.

Я согласно кивнула головой.

– Не забывай говорить, что это во имя мира, – сказал Джон.

Я как и прежде недоумевала, как съёмка ног может помочь миру, но не спросила, потому что об этом никто не спрашивал».

Питер Браун (персональный помощник “Битлз”): «Для съёмок фильма набрали три сотни статистов, и Джон познакомился с самыми разными слоями Нью-Йоркского общества, в том числе актером Джорджем Сигалом и художником Лари Риверсом».

Мэй Пэнг (будущая подруга Джона Леннона, в 1970 году сотрудница компании Аллена Кляйна “Эй-Би-Кей Компани”): «Ленноны привезли с собой из Англии одного из своих служащих – ребячливого, дружелюбного, энергичного мужчину по имени Дэн Ричтер. Дэн был хореографом в эпизодах с обезьянами в фильме “2001: Космическая одиссея”. Он также сыграл главную обезьяну, которая бросила в воздух кость, превратившуюся в космический корабль – момент, заинтересовавший Джона. Дэн познакомился с Йоко в середине 60-х годов в Японии. На него произвела впечатление необычность её работ, а также её решимость добиться успеха, и они стали друзьями. Позже, в Лондоне, они с женой жили по соседству с Йоко и её вторым мужем, Энтони Коксом. Йоко и Тони Кокс жили через дорогу от Ричтеров в семикомнатной квартире, в которой всё было устлано ковром и не было никакой мебели. После того, как Йоко вышла за Джона, она попросила Дэна работать на них, и с тех пор он был с ними.

Дэн сказал мне, что уже начались приготовления к съёмкам фильма “Ноги вверх навсегда” (Up Your Legs Forever). Был нанят оператор, молодой мужчина по имени Стив Гебхардт, который имел технические навыки, чего не было у Джона и Йоко, но который не будет вмешиваться в режиссуру фильмов».

1 декабря 1970 г.

Мэй Пэнг (будущая подруга Джона Леннона, в 1970 году сотрудница компании Аллена Кляйна “Эй-Би-Кей Компани”): «Однажды в начале декабря я пришла на работу, как обычно, в половине десятого. Когда я вошла в фойе, там в ожидании лифта стояли Джон и Йоко.

Питер Браун (персональный помощник “Битлз”): «Джон и Йоко познакомились с Мэй Пэнг в декабре 1970 года, когда приехали в Нью-Йорк, чтобы встретиться с продюсером Йонасом Мекасом».

Мэй Пэнг (будущая подруга Джона Леннона, в 1970 году сотрудница компании Аллена Кляйна “Эй-Би-Кей Компани”): «Они оба были на удивление лохматыми. Их волосы, которые во время кампании за мир были коротко острижены, вновь отросли и были нечёсаными. У Джона – короткая, неряшливая борода, а сам он – в комбинезоне. Йоко была в своей обычной форме – чёрные штаны и чёрный свитер. Я знала, что когда-нибудь они появятся у нас в офисе, тем не менее от встречи с ними у меня захватило дух, и от неожиданности я лишилась дара речи.

В этот момент появился казначей “Эй-Би-Кей Компани” Генри Ньюфилд. Уж он то знал, что делать. Двери лифта распахнулись. Джон и Йоко вошли. Я последовала за ними, а Ньюфилд – за мной. Таким образом, он не видел Джона и Йоко, пока не вошёл в лифт и не оказался с ними лицом к лицу. И тут, даже он, будучи представителем компании, тоже лишился дара речи. В 1970 году неожиданное появление Джона Леннона могло кого угодно лишить речи. Мы поднимались наверх в неловком молчании.

Когда я подходила к своему столу, на нём звонил телефон. Я подняла трубку.

– Они в кабинете Аллена. Предложи им чего-нибудь, – нервно сказал Ньюфилд.

Я быстро направилась к ним. Когда я вошла в кабинет Аллена, они сидели на кушетке, довольные и весёлые.

– Меня зовут Мэй, – сказала я, подойдя к ним. – Могу я приготовить вам чай или кофе?

Они улыбнулись.

– Нет, спасибо, Мэй, – тихо сказал Джон.

Он говорил тем хрипловатым, сухим голосом, который запомнился мне по фильму “Вечер трудного дня”.

– Спасибо, не надо, – произнесла чуть слышно Йоко, как маленькая застенчивая девочка.

– Если вам что-нибудь понадобится, – сказала я, – пожалуйста, позвоните мне.

– Не беспокойся, Мэй, – тихо сказал Джон с мягкой улыбкой, – если ты нам понадобишься, мы так и сделаем».

30 ноября 1970 г.

Бэрри Майлз (автор книги “Календарь ‘Битлз’, Том 2: После распада”): «30 ноября в Великобритании вышел тройной альбом Джорджа “Всё должно пройти” (All Things Must Pass)».