12 октября 1956 г.

Луиза Харрисон (сестра Джорджа): «У Джорджа вошло в привычку каждый вечер заниматься на гитаре, и он “залип” на ней. Для всех, кто его видел, была очевидна его интенсивная целеустремленная преданность гитаре, час за часом, день за днём. А когда его решимость была подвержена колебаниям, мама оказывала ему всяческую поддержку».

11 октября 1956 г.

Йэн Джеймс (одноклассник Пола Маккартни): «Мы с Полом подружились благодаря музыке. Особенно, после появления рок-н-ролла, когда мы посещали все передвижные ярмарки в окрестностях Ливерпуля, чтобы послушать последние пластинки. В дальнейшем Пол приходил ко мне домой после школы, а иногда я заходил к нему на Фортлин-роуд. В это время у Пола не было собственной гитары, поэтому он приходил ко мне домой, который был ближе к нашей школе, чем его, и мы упражнялись. После нескольких занятий на этой гитаре, пальцы стали довольно жесткими».

Пол: «Йэн Джеймс действительно научил меня первым взятым мною аккордам».

Йэн Джеймс: «Приятно думать, что это я научил Пола музыке. Мне тогда было двенадцать или тринадцать лет. Гитару мне подарили бабушка с дедушкой. Точно не помню, сколько она стоила, но цена была не в фунтах, а в шиллингах».

Йэн Джеймс c гитарой “Рекс акустик стил”, 2006 г.

Уилл Ходжкинсон (газета “Гардиэн”, 2006): «Первая гитара Макки – ваша за 100 000 фунтов стерлингов. 100 000 фунтов стерлингов – немалая цена за любую гитару. Но, похоже, когда речь заходит о “Битлз”, можно назначить свою цену за любой старый хлам. По качеству изготовления акустическая модель “Рекс” со стальными струнами не сравнится ни с “Мартин”, ни со “Страдивари”. Эта восточноевропейская гитара середины 50-х годов выпуска имеет стальные струны, похожие на проволоку для резки сыра, гриф как ствол дерева и первоначальную цену около 12 гиней. Это то, что гитаристы не очень ласково называют “чушкой”.

Так случилось, что “Рекс” – это гитара, на которой Пол Маккартни научился играть во время внеклассных занятий в доме Иэна Джеймса, бывшего лучшего друга Макки и гордого владельца совершенно нового “Рекса” в 1955 году. Этот несуразный музыкальный инструмент, купленный бабушкой и дедушкой Джеймса в качестве подарка на его четырнадцатилетие в гитарном магазине “Хесси” в Ливерпуле, последние пятьдесят лет лежал на чердаке у своего владельца, и вот-вот станет для кого-то очень, очень дорогой моделью для начинающих музыкантов.

Если бы на аукцион была выставлена бас-гитара Маккартни “Хофнер”, можно только представить, какую цену за неё можно было бы получить. Она не только культовая и сразу ассоциируется с “Битлз”; она прекрасно выглядит и у неё замечательное звучание. Чего нельзя сказать о “Рексе”. Но значение всего, что связано с Maккой, таково, что в данном случае качество не является препятствием для назначения цены.

“Чтобы извлечь звук, приходилось очень сильно давить на лады”, – говорит Джеймс, который планирует спокойно уйти на покой после того, как “Рекс” уйдёт с молотка на аукционе “Купер Оуэн” 28 июля. – “Играть было нелегко, но можно было взять три или четыре аккорда, которые были необходимы для рок-н-ролла и скиффла. В то время у Пола не было своей гитары, поэтому он приходил ко мне домой, который был ближе к нашей школе, чем его дом, и упражнялся. После нескольких занятий на гитаре пальцы становились довольно твёрдыми”.

В Ливерпуле 50-х годов послевоенное эмбарго на американские товары означало, что только те немногие, кому посчастливилось иметь близкие отношения с американскими моряками, имели хоть какой-то шанс заполучить в свои руки какую-нибудь приличную гитару, такую как “Гибсон” или “Фендер”. Скиффл и рок-н-ролл рассматривались как дань моде, сродни хула-хупу и твисту, и к гитарному исполнению относились соответственно. Для таких подростков, как Джеймс и Маккартни, которых приводили в восторг американские хиты, которые они слушали, обучение игре на гитаре означало мучительное испытание для кончиков пальцев.

“Это было ужасно”, – говорит о гитаре “Рекс” ведущий британский историк гитары Пол Дэй. – “Приходилось преодолевать болевой порог, чтобы добиться достойного звучания. А поскольку в то время ещё не использовались анкерные стержни, которые предотвращают деформацию грифа, в качестве грифа использовался просто большой кусок дерева (прим. – анкерный стрежень укрепляет гриф и компенсирует силу натяжения струн, которые пытаются согнуть гриф, анкер же не даёт этого сделать). Играть на этой штуковине, безусловно, было отличием мужчин от мальчиков, потому что нужно было проявить целеустремлённость, чтобы пройти первые этапы обучения”.

Маккартни был целеустремлённым. 6 июля 1957 года на празднике в Вултон-Черч он сумеет произвести впечатление на Джона Леннона, сыграв на чудовищном “Рексе” аккорды, которым его научил Джеймс, – и семя “Битлз” будет посеяно».

Пол Маккартни с гитарой “Рекс акустик стил”, на которой он учился играть, 2006 г.

“Российская газета” (2006 год): «После окончания школы Джеймс уехал служить в Германию. Со старым приятелем он встретился только в 1991 году. А та самая гитара всё это время хранилась у него на чердаке. Решение Джеймса выставить гитару на продажу обусловлено исключительно финансовыми причинами. По словам владельца реликвии, таким образом, он решил обеспечить себе безбедную старость.

Первоначальная цена реликвии составляет 100 тысяч фунтов стерлингов. К гитаре прилагается записка самого Маккартни, подтверждающая её подлинность, а также две фотографии музыканта 1957 и 2006 годов. На небольшом листке бумаги написано: “Этот инструмент, принадлежащий моему другу Йэну Джеймсу, был первой гитарой, которую я когда-либо держал в руках и на которой учился брать свои первые аккорды в доме № 43 по улице Элсвич в Ливерпуле”. Йэн Джеймс – один из самых давних друзей сэра Пола. Они вместе учились в ливерпульской школе для мальчиков».

9 октября 1956 г.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «В 1956 году Джон начал постоянно покупать пластинки на 78 оборотов в минуту и прослушивать их у Джулии – сперва “Отель разбитых сердец” (Heartbreak Hotel), а следом – “Синие замшевые туфли” (Blue Suede Shoes), “Не будь жестокой” (Don’t Be Cruel) и “Моя детка бросила меня” (My Baby Left Me). Элвис, Элвис, Элвис. Потом была “Би-Боп-Э-Лула” (Be Вор A Lula) Джина Винсента. Потом – даже комедийная пластинка с бессмысленной “Песня Ин Тонга” (Ying Tong Song) от звёзд его любимой радиопередачи “Шоу дуралеев”. Это было волнительное время, и теперь в его жизни был Элвис».

Бэрри Майлз (автор книги “Календарь ‘Битлз’”): «Джон истратил часть денег, которые получил на своё шестнадцатилетие, на покупку двух новых пластинок на 78 оборотов: Элвиса Пресли с песнями “Охотничья собака” (Hound Dog) и «Не будь жестокой” (Don’t Be Cruel) (прим. – пластинка с этими песнями вышла 13 июля 1956 года), и “Гунс” – “Песня Инг-Тонга” (The Ying-Tong Song)».

Песни Элвиса Пресли “Охотничья собака” и «Не будь жестокой” станут классикой в своём жанре.

“Песня Инг-Тонга” (The Ying-Tong Song) была записана коллективом комедиантов “Дуралеи”, радиотрансляции которых с удовольствием слушал Джон Леннон.

Майк Маккартни (брат Пола Маккартни): «Папа прилагал все усилия, чтобы мы могли хорошо проводить время. Он установил в нашей спальне наушники, чтобы мы могли по вечерам лежать и слушать “Дуралеев” и другие комедийные шоу. Пол был от них без ума. Он не мог наслушаться этих комедийных шоу. Он не снимал наушники, пока не засыпал, а потом просыпался посреди ночи, когда в его ушах начинала греметь какая-нибудь французская или немецкая программа! На следующий день мы вспоминали комедийное шоу, которое слушали накануне вечером, повторяя разные отрывки».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Нас пленяла музыка Пресли. После выхода пластинки “Отель разбитых сердец” (Heartbreak Hotel) редкий месяц обходился без нового хита Короля рок-н-ролла: сначала “Синие зам­шевые туфли” (Blue Swede Shoes), затем “Охотничья собака” (Hound Dog) и “Не будь жестокой” (Don’t Be Cruel), по­том скоропалительно “Люби меня нежно” (Love Me Tender), “Слишком много” (Too Much) и “Всё ходит ходуном” (All Shook Up) – и ожидание каждой следующей нам казалось вечно­стью».

Джон: «Когда мне было лет шестнадцать, я слушал с начала до конца только два великих альбома. Одним из них был первый или второй альбом Карла Перкинса – не помню точно, который. А вторым – дебютный альбом Элвиса (прим. – вышел в июне 1956 года). В них мне нравилась каж­дая песня. Когда я слушаю песни “Шустрый Тедди” (Ready Teddy) и “Оторваться по полной” (Rip It Up), я вспоминаю, как слушал пластинки в юности. Помню, как выглядела американс­кая этикетка фирмы “Лондон”. Помню, как я дал послушать пластинку моей тёте, и она спросила: “Что это?”. А ещё я вспоминаю дансинги, где все мы танцевали. Мне и в голову не приходило заниматься музыкой профессионально, пока рок-н-ролл не сбил меня с ног. А когда это случилось, он изменил всю мою жизнь».

Тони Брэмуэлл (гастрольный администратор “Битлз” с 1962 года): «В ранние дни рок-н-ролла, два моих старших брата начали покупать пластинки Элвиса и Билла Хейли. Старшие братья Джорджа [Харрисона] тоже имели пластинки. Таким образом, мы вроде как подсели на рок-н-ролл, а Джордж в то время начал учиться играть на гитаре. Он брал уроки игры, поэтому, он приходил к нам домой с гитарой и слушал пластинки Элвиса, Джина Винсента, и прочих. Иногда он брал у меня мои пластинки, и приносил мне свои. У него было несколько пластинок Карла Перкинса, и, по-моему, “Братьев Эверли”. В те дни мы одалживали пластинки друг другу».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «В 1956 году все будущие “Битлз”, как и миллионы их сверстников, оказались под влиянием рока. Они помнят, как группы появлялись в каждом классе, каж­дой школе, на улице и дома. Ночами напролёт проходили танцевальные вечера – группы скиффл выстраивались в очередь, чтобы показать себя. Впервые в истории человечества музыка перестала быть собственностью музыкантов. Любой человек мог пойти и попро­бовать. Всё равно, что подарить краски обезьяне. Ведь, в конце концов, когда-нибудь у какой-нибудь что-нибудь да получится. Почему именно в Ливерпуле семена рок-н-ролла упали на столь плодотворную по­чву?»,

Тони Шеридан (британский певец и гитарист, исполнитель раннего рок-н-ролла): «Здесь мы имеем дело с особым ливерпульским менталитетом, ведь жители этого города большей частью ирландс­кого происхождения. Они смелы, нахальны, и свободолюбивы, к тому же прославились своим особым юмором. Все эти качества развиваются тогда, когда люди угнетены. По­этому они и стали для рока искомой пищей».

8 октября 1956 г.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Когда на следующее утро мы с Джоном первым делом в назначенное время явились в кабинет директора, мистер Побджой приветствовал нас жестким ультиматумом: “Если вы ещё что-нибудь натворите, я вас совсем исключу из школы”.

– Можно спросить, сэр? – спросил я между прочим.

– Ну, что ещё, Шоттон? – резко бросил он.

– Видите ли, сэр, вы сказали моей маме и тёте Джона, что вы пробовали пороть нас, а когда это не помогло, вы решили временно исключить нас. Но, сэр, ведь вы вообще никогда нас не пороли!

Заметно ошеломлённый этими словами, директор прочистил горло и поправил лежавшие на столе бумаги.

– Хорошо, – наконец произнес он, – я проверю это по своему журналу наказаний. А сейчас идите в свой класс.

Утверждение мистера Побджоя о том, что он очень интересовался развитием Джона, о чем он заявлял нескольким биографам группы “Битлз”, после этого выглядит просто смехотворно. Встретив Джона на улице, он наверняка не узнал бы его. Джон, в свою очередь, навсегда запомнил бессмертные слова мистера Побджоя, записанные в его последнем дневнике: “Этот юноша обречён на неудачу”».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «После этого мы попытались быть, как бы, более избирательными в своих проделках, то есть прогуливали только такие уроки, которые вели небрежные или склеротичные учителя, не замечавшие нашего отсутствия. Но наше легкомыслие, дерзости и профанации продолжали награждать нас постоянным накоплением плохих отметок, и мы с Джоном буквально непрерывно должны были оставаться после уроков.

И хотя “оставание” редко было радостным или приятным, особенно с тех пор, как учителя начали определять нас в разные “рабочие команды”, я убедился в справедливости поговорки об облаках и серебряном осадке в конце дня, проведенного в “постыдном состоянии” на территории школы. Наполнив огромный мешок фантиками от конфет, бутылками из-под содовой, и редкими окурками, я, как и следовало, потащил свой “урожай” к одному из гигантских мусорных ящиков, стоявших у заднего входа в школу. Подняв крышку, я увидел большой коричневый конверт, адресованный “Уильяму Эдварду Побджою, эсквайру”.

Быть может, секретные документы? Я не удержался и вскрыл конверт и – против всех ожиданий – был вознагражден полусотней талонов на обед в школе, рассыпавшихся по земле, словно конфетти. Но это было только начало: мало того, что в конверте было ещё три сотни талонов, после недолгих поисков в этом же мусорном ящике я заметил ещё четыре таких же пакета. Чтобы дать вам представление о том, что это был за клад, замечу, что каждый из этих талонов стоил один шиллинг и по ним большинство школьников получало еду в кафетерии при “Куорри-Бэнк”, а мои еженедельные средства не превышали одного шиллинга. Я просто случайно наткнулся на “выручку” кафетерия за всю предыдущую неделю, аккуратно упакованную в конверты и обреченную на сожжение. Однако почти все талоны находились в нетронутом состоянии, и я был уверен, что их можно использовать.

Давно уже излечившись с помощью Джона от былой жадности, я с нетерпением ждал возможности поделиться с ним своей удачей. Как только мы оказались вне досягаемости слуха учителей, я сунул ему несколько талонов, которыми наспех забил свои карманы и заверил его, что у меня их видимо-невидимо. Джон внимательно разглядел их, и глаза его полезли на лоб.

– Где ты их взял?

– В мусорном ящике – их там миллионы!

– Значит, мы богаты! – заорал Джон, прыгая от радости. – Мы богаты, Пит. Мы охренительно богаты!

Примерно час мы болтались без дела, а потом, когда все учителя ушли, вернулись на территорию школы. Выполнив свою “миссию”, мы во весь дух помчались к Джону домой и, убедившись, что там никого нет, заперлись в его маленькой спальне на втором этаже с окнами на Менлав-авеню. Приступив к делу, мы высыпали всю свою контрабанду на пол, разделили её на кучки и тщательно пересчитали все талоны до последнего. Общая сумма оказалась ошеломляющей: 1500 талонов, что из расчета стоимости талона в один шиллинг составило столь же бешеную цифру: 75 фунтов стерлингов. Обезумев от ликования, мы начали колотить по стенам и по полу, и во всё горло выкрикивать друг другу невероятную статистику: “Полторы тысячи талонов! Семьдесят пять грёбаных фунтов!”. Неожиданно нас прервал громкий стук в дверь. К нашему ужасу, это была Мими. “Вы что там, с ума сходите?” – кричала она.

Конечно, Мими удивилась тому, как мы внезапно замолчали, спешно перебрасывая пятнадцать сотен талонов под кровать Джона. Стук и крики становились всё громче, пока мы наконец не были готовы открыть дверь.

“Извини, Мими”, – промямлил Джон, тут же придумав какое-то неубедительное объяснение, которым, за неимением каких-либо серьёзных опровержений, ей пришлось в конце концов удовлетвориться.

Следующий этап заключался в оформлении делового отношения со всеми учениками нашего класса. Благодаря своему авторитету среди сверстников, Джон заставил сорок ребят дать клятву о сохранении тайны, взамен чему пообещал снабдить всех талонами на обед за половину стоимости. Ясное дело, это всех устроило, потому что наши одноклассники каждую неделю могли забирать себе два с половиной шиллинга из пяти, которые родители выдавали им каждый понедельник. Мы с Джоном, в свою очередь, еженедельно делили между собой по пять фунтов чистой прибыли.

Весь следующий месяц мы с Джоном ели столько ирисок и шоколада, сколько были в состоянии вместить наши желудки, и ходили в кино и плавательный бассейн, когда нам только хотелось. Начав вскоре курить, мы могли даже покупать целые пачки сигарет вместо того, чтобы стрелять у ушлых табачников по штучке, которые они загоняли по два пенса. Единственным ограничением наших “кутежей” было опасение вызвать подозрение, купив, скажем, новые часы или радиоприемник. В остальных же отношениях нам казалось, что мы живем, как короли».

7 октября 1956 г.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Наше временное исключение из “Куорри-Бэнк” (знаменитое “конфетное” дело) завершилось после того, как мои родители и тётя Мими получили письмо от мистера Побджоя, в котором он сообщал о нашем наказании и просил зайти к нему в кабинет для небольшого разговора. Вернувшись с этой встречи, моя мать сказала, что на следующее утро мы должны сидеть за своими партами.

– Мистер Побджой говорит, что от вас одни неприятности. Только от вас двоих, – сказала она мне. – Он пробовал пороть вас, но, когда и это не помогло, ему просто не оставалось ничего другого, как исключить вас на время.

– Да он ни разу не порол меня, – возмутился я. – Он только несколько недель назад узнал, кто мы такие вообще!».

1 октября 1956 г.

В 1956 году тридцатипятилетний мистер Уильям Эрнест Побджой, специалист по языкам, стал директором школы “Куорри-Бэнк”.

Уильям Побджой (директор школы “Куорри-Бэнк” с 1956 года): «В довесок мне достался чрезвычайно непослушный мальчик, легенда школы. О нём и его друге Шоттоне мне сказали как о самой насущной проблеме. Мне сказали, что был даже один учитель, которого они не просто терроризировали, а которого Леннон фактически колотил. Бед­няге было так стыдно, что он молил судьбу, чтобы об этом не узнали».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «В то время самой большой ценностью Джона был его велосипед фирмы “Рэлей Лентон”. Тогда мы ухаживали за своими велосипедами с таким же рвением, как сейчас большинство подростков заботится о первой машине. Они давали нам определенную свободу и мобильность и, как ни парадоксально, служили транспортным средством до школы и обратно. Обычно мы с Джоном каждый будний день встречались около восьми утра на углу Вэйл-роуд и Менлав-авеню и дальше две мили до школы ехали вместе. Но как-то утром из-за моей неизлечимой способности опаздывать, которая могла вывести из равновесия даже Джона, ему пришлось уехать, не дожидаясь меня. Мчась на всей скорости, я наконец увидел, как он медленно едет по Менлав-авеню, склонив голову над рулем. Как это часто бывало, если он не общался с кем-то, его мысли витали где-то в облаках. Поскольку Менлав-авеню имела одностороннее движение, обычно Джону не было нужды уделять дороге своё “потустороннее” внимание (в любом случае, без очков он ничего бы не увидел). Но именно в то утро кто-то с нарушением правил припарковал свою машину прямо на этой узкой улочке.

“Джон! Джон!” – закричал я, на секунду опоздав пробудить его от грёз. Врезавшись в припаркованный автомобиль, он катапультировался из велосипеда и перелетел через машину. Однако, продемонстрировав виртуозную, кошачью координацию движений, Джон сумел приземлиться посреди дороги точно на ноги.

Когда я подъехал и спросил, не ушибся ли он, его волновал только велосипед; рука его была в крови, но искореженное переднее колесо и тот факт, что велосипед теперь сломан, доставляли ему гораздо больше мучений. Мы решили оттащить велик к нему, и я помог промыть рану и перевязать ему руку. Потом мы выпрямляли покореженное колесо, пока оно не вернулось к первоначальному виду. После этого мы помчались в школу. Мы опоздали на первый урок на полчаса и нас сразу же отправили в кабинет директора. В тот торжественный и важный момент и состоялась наша первая встреча с заменившим вскоре Эрни Тейлора его преемником – Уильямом Эдвардом Побджоем.

По внешним данным новый директор, хотя и был столь же далёк от преподавания, как и мистер Тейлор, был гораздо менее впечатляющей фигурой. Уже известный всем школьникам под прозвищем “Пучеглаз” (прим. – прозвище обыгрывает фамилию: “Pobjoy” превращена в “Popeye” – “Пучеглаз”), он был худощав, с бегающими глазками и манерами педанта, ему было всего тридцать пать – намного меньше возраста большинства учителей. Тем не менее, этот мрачный нелюдим при первой встрече достаточно впечатлил нас своими авторитетом и властностью. Лишь огромная способность Джона убеждать, вместе с обследованием забинтованной руки смогли убедить мистера Побджоя, что Джон действительно пострадал в велосипедной аварии.

– Ладно, – наконец грубо бросил он. – А что же за уважительная причина у тебя, Шоттон?

– Велосипед Джона был сломан, сэр, – довольно запальчиво ответил я, – и мне пришлось помочь оттащить его домой.

– Не смей говорить со мной в таком тоне, – сказал мистер Побджой. – На первый раз вам это сойдет с рук, но если с вами ещё что-то приключится, можете не сомневаться, я не буду таким снисходительным.

Конечно же, нам с Джоном в школе не приходилось долго искать приключений. Через две недели мы опять оказались в кабинете мистера Побджоя, и опять из-за опоздания в класс. Обычно это нарушение наказывалось чёрной меткой на работу в школьном саду. Мы задержались после обеда в “конфетнице” – местном кондитерском магазине, объедаясь конфетами “Палм тоффи” (дешёвые конфеты типа ирисок), нашим любимым блюдом, и источником жизненных сил всех школьников “Куорри-Бэнк”. Оно было таким “жевательным”, что, казалось, челюсти неосмотрительного потребителя замыкаются на замок».

Реклама конфет “Палм тоффи”.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «“Ну, и что же случилось на этот раз?” – сардонически ухмыльнулся мистер Побджой.

– Мы зашли в “конфетницу” перед уроком, сэр, – ответил Джон, как всегда, проявивший красноречие первым, – и не знали, что уже опаздываем.

Директор повернулся к нам спиной и решал нашу судьбу, а Джон воспользовался этим и передразнил кислую мину Пучеглаза. Я, как всегда, не смог удержаться и захихикал.

Мистер Побджой мгновенно повернулся к нам.

– А ну тихо, вы двое! – шикнул он.

Сидя за своим столом, он зловеще постукивал по пачке бумаг деревянной линейкой и, наконец, вынес приговор едва слышной фразой: “Идите домой”. Мы не поверили своим ушам: “Идите домой?!” – повторили мы, словно эхо.

– Что это значит, сэр?

– Я сказал: “Идите домой”. Уж, конечно, вы знаете английский настолько, чтобы понять, что это значит. Ведь мы с вами не тратим здесь времени попусту, не так ли? – и мистер Побджой взметнул брови дугой, придавая выразительности своему ироническому вопросу.

– Конечно нет, сэр, – не подумав сказали мы. – Мы знаем, что означает “идите домой”, сэр, но…

– Вот и идите домой! – отрезал он. – Вы оба мне надоели. И пока я не пошлю за вами, чтоб и ноги вашей в школе не было.

Мы с Джоном онемели. Это было временное исключение из школы – неслыханная в “Куорри-Бэнк” мера наказания. Словно мы совершили фундаментальное преступление, были разоблачены и соответственно наказаны.

Я поплёлся за Джоном на игровую площадку, и мы вместе побрели через поле к навесу для велосипедов.

– Грёбаный ужас, – завывал я, садясь на свой велик, – что же я скажу своим грёбаным родителям?!

– А хрен его знает, – буркнул Джон, запрыгивая на свой “Рэлей Лентон”. – А вот что я скажу моей грёбаной Мими? Ответь мне, какую херню мне теперь ей навешать?!

– Но ты понимаешь, что за херня с нами приключилась или нет? – спросил я, медленно катясь вперед. Джон, описывая вокруг меня искусную восьмерку, вдруг разразился хохотом.

– Да, Пит, нас турнули. Этот новый леннонизм был произнесен с преувеличенным французским акцентом.

Тут мы поравнялись с учителем Закона Божьего, очень высоким преподавателем по имени мистер Макдермот, и он потребовал объяснить, почему мы едем на велосипедах из школы в такое раннее время. Джон притормозил: “Нас только что турнули”.

– Объясни, ради Бога, что ты имеешь в виду, Леннон? – недоверчиво спросил мистер Макдермот. – Вас турнули? Что это значит?

После того, как я объяснил, что к чему, мистер Макдермот зашагал прочь, покачивая головой и полушепотом повторяя “Турнули… турнули…”. И всё же, несмотря на этот смешной момент, наше настроение было очень кислым. Мы не слышали, чтобы из “Куорри-Бэнк” кого-то когда-нибудь изгоняли, тем более за такой пустяковый проступок. Даже мистер Макдермот явно почувствовал, что мера наказания не соответствует тяжести преступления.

Мы решили ничего не говорить родителям и примерно с неделю продолжали уезжать из дома в обычное время. Но отправлялись не в школу, а в Аллертон, где проводили весь день с мамой Джона».

Уильям Побджой (директор школы “Куорри-Бэнк” с 1956 года): «Они и в самом деле были отъявленными хулиганами, без конца устраивали всякие каверзы. Я никак не мог понять их. Однажды даже высек. Признаюсь, сожалею об этом, потому что я противник телесных наказаний. Эта система досталась мне в наследство, и я вскоре отказался от неё».

20 сентября 1956 г.

Джордж: «Дорога домой на автобусе занимала с четырёх до пяти вечера, и вот тогда-то я и познакомился с Полом Маккартни. Я познакомился с ним в автобусе, возвращаясь из школы. Мы с Полом, одетые в одинаковую школьную форму, часто оказывались в одном автобусе, возвращаясь домой из Ливерпульского института. Он ходил в ту же школу, носил ту же школьную форму и домой ездил в ту же сторону, что и я. В те дни рядом с нашим домом не было остановки, поэтому мне приходилось сходить на ближайшей к дому и затем идти пешком ещё двадцать минут. Пол жил ближе к автобусной остановке, на Вестерн-Авеню – неподалеку от Хейлвуда, где я часто играл в полях. Рядом были пруды, в них водилась колюшка. Теперь на этом месте раскинулся гигантский завод Форда, занимающий несколько акров».

Автобус № 86 в 1956 году. На автобусе этого маршрута Пол Маккартни и Джордж Харрисон добирались до школы.

Пол: «Я знал Джорджа по совместным поездкам в автобусе. Прежде чем мы поселились в Аллертоне, я жил в Спике, в районе, который называли промышленной зоной. Теперь я понимаю, что туда пытались перевести промышленные предприятия, чтобы обеспечить людей работой, но в те времена мы даже не задумывались о том, почему район так называется. Джордж жил на расстоянии одной автобусной остановки от меня. Отправляясь в школу, я садился в автобус, а на следующей остановке заходил Джордж. Мы были почти ровесниками, поэтому однажды мы разговорились – впрочем, я посматривал на него свысока, потому что он был на год младше. Теперь я понимаю, что эту ошибку я повторял на протяжении всех лет существования “Битлз”. Человека, которому тринадцать лет, когда тебе самому исполнилось уже четырнадцать, трудно воспринимать как равного тебе. Я по-прежнему считаю Джорджа мальчишкой, а Ринго чуть ли не стариком, потому что он на два года старше. В группе он был самым взрослым».

Джордж: «Я узнал, что у него есть труба, а он узнал, что у меня есть гитара, и мы сдружились. В то время мне было лет тринадцать, а ему уже исполнилось или скоро должно было исполниться четырнадцать. Пол на девять месяцев старше меня. Даже теперь, по прошествии многих лет, он по-прежнему на девять месяцев старше!».

Пол: «Мы ехали вместе в автобусе, болтали, и обнаружилось, что он интересуется гитарами, как и я, а также музыкой. Оказалось, он собирался сделать небольшую с цельным корпусом гавайскую гитару, которая была бы хорошим почином в деле конструирования гитар. Вам не надо было в этом случае делать пустотелый корпус или что-то подобное, что действительно очень сложно».

Джордж: «Когда мне было тринадцать или четырнадцать лет, я сидел на последней парте и пытался рисовать гитары: большие гитары-виолончели с эфами в форме буквы “f”, маленькие, с небольшими прорезями. Я был просто помешан на гитарах. Мне даже хватило смелости самому попытаться сделать гитару. Невежественный человек способен буквально на всё. В школе я всего один год изучал столярное дело, неважно разбирался в нём, но кое-что знал. Нас научили самым примитивным вещам: мы могли сделать соединения “ласточкин хвост” или снять фаску. Мне пришлось искать книгу о том, как делают гитары, потому что сам я до этого не мог додуматься.

Я раздобыл трёхслойную фанеру. Сначала я нарисовал нужный контур, потом вырезал его (по форме он напоминал гитары “Лес Пол”, но эфы были в виде буквы “f”). Внутри корпус был пустым, в верхней и нижней деках я сделал квадратные прорези. В них я вставил шпонки, чтобы закрепить верхнюю деку. Затем я вымочил и изогнул боковую деталь, обечайку. Она выглядела грубовато, а в местах склейки виднелись бугры. Но самую большую ошибку я допустил, изготавливая гриф. Он не получился цельным, потому что я не сумел раздобыть достаточно длинный кусок дерева. Поэтому верхнюю часть грифа с колками я сделал отдельно. Выдолбив углубление с обратной стороны обеих частей грифа, я скрепил их алюминиевой пластиной. Всю гитару я покрыл шпаклевкой, купил струнодержатель, подставку, колки, винт и натянул струны. Я прорезал эфы и даже покрыл гитару краской оттенка солнечных лучей. На всё это я потратил уйму времени. Но когда я попытался натянуть струны, она развалилась. В досаде я зашвырнул её в сарай и больше о ней не вспоминал».

Рисунок Джорджа Харрисона.

Пол: «И он [Джордж] сделал гитару. Мы частенько “зависали” вместе и стали хорошими друзьями. Он сделал эту гавайскую штуку, и неплохо сделал, настоящая, классная работа».

Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Однажды утром у Пола не хватило нескольких пенни, чтобы оплатить проезд, и Луиза Харрисон дала ему недостающие деньги и ещё немного мелочи, чтобы он мог вернуться домой. Джордж помнит и тот день, когда мать Пола заплатила в ав­тобусе за них обоих».

Нил Аспинал (будущий персональный помощник “Битлз”): «Джордж учился в той же школе [что и мы с Полом], но был годом младше. Мы часто курили вместе за бомбоубежищем на детской площадке».

Джордж: «Я познакомился с Нилом в “клубе курильщиков” – за бомбоубежищем возле школы, где мы курили на переменах».

Тони Бэрроу (пресс-агент “Битлз” с 1963 года): «Первое знакомство Нила Аспинала с Джорджем Харрисоном произошло за школьным бомбоубежищем».

Нил Аспинал (будущий персональный помощник “Битлз”): «Нарисовалась эта огромная копна лохматых волос и сбивающимся голосом попросила разрешить ему быстренько затянуться моей “Жимолостью”. Это была одна из первых сигарет для нас обоих. Всё это время мы, кашляя, весело болтали».

Джордж: «Все годы учебы в школе я продолжал видеться с Нилом Аспиналом».

18 сентября 1956 г.

Джордж: «Ещё в тринадцать лет я решил, что в армии служить не буду ни за что. В школе у нас с тринадцати до шестнадцати лет по понедельникам и средам была военная подготовка для желающих, курсанты из учеников, одетые в солдатские формы, под руководством учителя географии маршировали на плацу с выкриками “раз, два, три, четыре!”. О подобном нельзя говорить, нравится или не нравится – этого просто не должно быть. Я так никогда и не понял, почему это называют обычным и нормальным – для меня это всегда казалось необычным и ненормальным».

16 сентября 1956 г.

В начале осени 1956 года фотограф Майкл Пето и журналист Энтони Сэмсон посетили кинотеатры южного Лондона, чтобы посмотреть, из-за чего возник рок-н-ролльный ажиотаж. На снимке молодёжь у кинотеатра “Трокадеро”. Эта фотография была опубликована на первой странице журнала “Обсервер”. Статья Энтони Сэмпсона, озаглавленная “Врубись в этот безумный джайв, чувак!” была опубликована в “Обсервер” 16 сентября 1956 года.

Энтони Сэмпсон (публикация “Врубись в этот безумный джайв, чувак!”, 1956): «Никто из зрителей “один шиллинг и десять пенсов” кинотеатра “Люишем Гомон” не обращал особого внимания на информационный выпуск перед показом фильма: “Королеву приветствовал маркиз Абердин”. Симпатичная “тедди-гёрлз”, с личиком-яблочком, короткими взъерошенными волосами, собранными в конский хвост, рядом с нами закинула ноги на сиденье перед собой и курила сигарету.

По её словам, ей было пятнадцать, и она работала в обувном магазине в Нью-Кросс. Парню, на коленях которого она сидела, было восемнадцать, он служил в армии и был в увольнении. Они разговаривали с американской девочкой, сидевшей рядом со мной.

“На что похожи американские подростки? Готов поспорить, они все стиляги! Но у американцев нет никого лучше Дианы Дорс. Она классная. Мне не нравится эта Мэрилин, она вся в косметике”.

Новости закончились. “Сейчас будет круто”, – неубедительно прокричал маленький мальчик. Несколько парней – все с коротко подстриженными волосами и в длинных тёмных пальто – сели кучкой.

На экране появилось название – “Рок круглые сутки”. Раздался возглас “фигач” – крикнул кто-то из подростков. Затем раздался громкий, дикий вопль, сопровождающийся внезапной пульсацией, как будто через станцию проносится экспресс.

Раз, два, три на часах, четыре – Зажигаем!

Пять, шесть, семь на часах, восемь на часах – Зажигаем!»

Джайвинг в “Трокадеро”, за которым наблюдает человек, задержавшийся после фильма “Доктор в море”, фото Майкла Пето.

Энтони Сэмпсон (публикация “Врубись в этот безумный джайв, чувак!”, 1956): «Все выкрикивали эти слова, топая ногами по полу, прищёлкивая пальцами и довольно неуклюже раскачиваясь на своих местах. Этот шум был обязывающий, почти как распоряжение. Выкрикивать это в аудитории кинотеатра было всё равно что исполнять военный марш в зале ожидания или щекотать мужчину в смирительной рубашке. Как только музыка смолкла, топот прекратился.

Сюжет фильма повествует о промоутере танцевальной группы, который переживает из-за кризиса в танцевальной группе, и берётся за дело.

– Я смотрел его пять раз, – говорит солдат. – На этой неделе я буду ходить сюда каждый вечер. Вы бы были здесь вчера вечером. Танцы на сцене, пока не приехали копы.

– И что было дальше?

– Они сказали: “Прекратите”, а им ответили: “Ага, щас”, – и они попытались остановить это. Весело, вот и всё.

Вокруг аудитории стояли шесть полицейских в касках».

“Мы собираемся зажигать до рассвета”, фото Майкла Пето.

Энтони Сэмпсон (публикация “Врубись в этот безумный джайв, чувак!”, 1956): «На экране начался сюжет, в котором промоутера танцевальной группы привезли посмотреть на захолустный деревенский танцевальный зал. В зрительном зале возникло сильное напряжение. Он толкнул дверь и… “Свидимся позже, Аллигатор” (прим. – песня Билла Хейли). Зрители взревели, когда на экране завихрились джайверы. Снова начались притоптывания и щёлканья пальцами: все выглядели взволнованными и напряженными, но не одержимыми. Позади зрителей “два шиллинга девять пенсов” сидели весьма солидные люди с озабоченным видом, вероятно, задержавшиеся после фильма “Доктор в море” (предполагалось, что это главный фильм, а “Рок” – фильм второго плана).

Мальчик, сидевший на первом ряду, встал и начал танцевать перед своим местом. В конце ряда очень быстро появился полицейский и выразительно указал ему. Мальчик на мгновение заколебался, оглянулся на своих друзей, после чего с угрюмым видом вышел вместе с полицейским; за ним последовали несколько его друзей. Послышался недовольный ропот, но топот продолжился.

Один из парней вернулся: “У них перед входом полицейский фургон, и они посадили в него Эрни”, – сказал он. Раздался громкий ропот, а затем, на середине фильма, тридцать парней толпой вышли наружу, корча полицейским рожи и гримасничая, проходя мимо их.

Они вышли на улицу, где к ним присоединились сотни людей. Трое полицейских последовали за ними, медленно продвигаясь по улице. Как только они обогнали полицию, главарь группы – парень в жёлтом шарфе – начал выкрикивать “Рок-Рок-Рок”, а две девочки с короткими вьющимися волосами и в пальто, начали довольно демонстративно танцевать джайв, в то время как все вокруг хлопали. Но, похоже, желающих повеселиться сегодня было немного; главарь крикнул: “Давайте вернёмся – веселье там”. Подъехала полицейская машина: кто-то презрительно крикнул “Законники!”, и все быстро пошли по улице».

Кинотеатр“Трок” на Нью-Кент-роуд, фото Майкла Пето.

Энтони Сэмпсон (публикация “Врубись в этот безумный джайв, чувак!”, 1956): «Они подошли к железнодорожному мосту и закричали: “Рок, рок, рок!” так, что эхо разнеслось по мосту, и снова начали танцевать. Полицейский направился к ним, они крикнули “Законники!” и пошли вдоль улицы. Один из них подошёл к полицейскому, крикнул: “Снобешник” – и убежал.

Они выбежали на островок посреди пересечения дорог и топали, хлопали в ладоши и прыгали между фонарными столбами, пока мимо с грохотом проносились машины.

Сегодня мы будем зажигать круглые сутки.

Мы будем зажигать до рассвета.

Веселая компания джайверов выглядела очень неуместно и как-то по–латиноамерикански среди серого и массивного окружения Люишема (прим. – район Лондона) – как будто они были массовкой на съёмках комедии Илинга (прим. – неофициальное название серии комедийных фильмов, снятых лондонской студией “Илинг” с 1947 по 1957 год).

Они танцевали старательно, но неуверенно, бросая быстрые взгляды друг на друга и в сторону полиции на другой стороне дороги. Они крикнули им: “Врубитесь в этот безумный джайв, чуваки!”, но те были далеки от того, чтобы что-либо предпринимать. Вскоре интерес, кажется, угас, и все, разбившись на небольшие группы, побрели по дороге.

Повсюду в районах Элефант, Нью-Кросс и Люишем музыкальные автоматы играют рок-н-ролл. “Чувак, это заберёт у тебя энергию”, – сказал один парень, опуская в него свои три пенса. Некоторые песни звучат уже год, но фильм и шумиха вокруг беспорядков придали им новую привлекательность.

Для подростков Южного Лондона рок-н-ролл – это нечто совершенно загадочное и отличное от традиционного джаза. Но знатокам джаза его происхождение кажется скучным и не очень респектабельным. Рок-н-ролл, похоже, представляет собой грубую смесь блюза и хилл-билли (прим. – “музыка деревенщины”) с примесью зажигательного госпела. Его новизна заключается не столько в ритме или мелодиях, сколько в хриплом, нестройном сопровождении гудящего саксофона и грубого гитарного бренчания, а также в очень мощном ритме. В результате получился обнажённый, агрессивный вид джаза, который презирают большинство приверженцев традиционного стиля».

Подростки в Элефант-энд-Касл (прим. – район Южного Лондона), фото Майкла Пето.

Энтони Сэмпсон (публикация “Врубись в этот безумный джайв, чувак!”, 1956): «Развитие рок-н-ролла, как следует из сюжета фильма, в основном является результатом спада популярности танцевальных групп в Америке и спроса на более популярные новинки. Это откровенно коммерческий фильм. В Англии его приняли более радушно, чем в Америке, где джаз и джайв укоренились более прочно и где ритм-энд-блюз – всего лишь одно из многих направлений. Но на длинных, унылых улицах Южного Лондона рок-н-ролл, похоже, внезапно совладал с разочарованием и скукой. Лондон по-прежнему состоит из двух городов, и к югу от реки кажется немыслимым, чтобы кто-то не знал, кто такой Билл Хейли, и кто такие “отставшие от жизни”».

13 сентября 1956 г.

Ливерпуль, Болд-стрит, 13 сентября 1956 г.