8 октября 1956 г.
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Когда на следующее утро мы с Джоном первым делом в назначенное время явились в кабинет директора, мистер Побджой приветствовал нас жестким ультиматумом: “Если вы ещё что-нибудь натворите, я вас совсем исключу из школы”.
– Можно спросить, сэр? – спросил я между прочим.
– Ну, что ещё, Шоттон? – резко бросил он.
– Видите ли, сэр, вы сказали моей маме и тёте Джона, что вы пробовали пороть нас, а когда это не помогло, вы решили временно исключить нас. Но, сэр, ведь вы вообще никогда нас не пороли!
Заметно ошеломлённый этими словами, директор прочистил горло и поправил лежавшие на столе бумаги.
– Хорошо, – наконец произнес он, – я проверю это по своему журналу наказаний. А сейчас идите в свой класс.
Утверждение мистера Побджоя о том, что он очень интересовался развитием Джона, о чем он заявлял нескольким биографам группы “Битлз”, после этого выглядит просто смехотворно. Встретив Джона на улице, он наверняка не узнал бы его. Джон, в свою очередь, навсегда запомнил бессмертные слова мистера Побджоя, записанные в его последнем дневнике: “Этот юноша обречён на неудачу”».
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «После этого мы попытались быть, как бы, более избирательными в своих проделках, то есть прогуливали только такие уроки, которые вели небрежные или склеротичные учителя, не замечавшие нашего отсутствия. Но наше легкомыслие, дерзости и профанации продолжали награждать нас постоянным накоплением плохих отметок, и мы с Джоном буквально непрерывно должны были оставаться после уроков.
И хотя “оставание” редко было радостным или приятным, особенно с тех пор, как учителя начали определять нас в разные “рабочие команды”, я убедился в справедливости поговорки об облаках и серебряном осадке в конце дня, проведенного в “постыдном состоянии” на территории школы. Наполнив огромный мешок фантиками от конфет, бутылками из-под содовой, и редкими окурками, я, как и следовало, потащил свой “урожай” к одному из гигантских мусорных ящиков, стоявших у заднего входа в школу. Подняв крышку, я увидел большой коричневый конверт, адресованный “Уильяму Эдварду Побджою, эсквайру”.
Быть может, секретные документы? Я не удержался и вскрыл конверт и – против всех ожиданий – был вознагражден полусотней талонов на обед в школе, рассыпавшихся по земле, словно конфетти. Но это было только начало: мало того, что в конверте было ещё три сотни талонов, после недолгих поисков в этом же мусорном ящике я заметил ещё четыре таких же пакета. Чтобы дать вам представление о том, что это был за клад, замечу, что каждый из этих талонов стоил один шиллинг и по ним большинство школьников получало еду в кафетерии при “Куорри-Бэнк”, а мои еженедельные средства не превышали одного шиллинга. Я просто случайно наткнулся на “выручку” кафетерия за всю предыдущую неделю, аккуратно упакованную в конверты и обреченную на сожжение. Однако почти все талоны находились в нетронутом состоянии, и я был уверен, что их можно использовать.
Давно уже излечившись с помощью Джона от былой жадности, я с нетерпением ждал возможности поделиться с ним своей удачей. Как только мы оказались вне досягаемости слуха учителей, я сунул ему несколько талонов, которыми наспех забил свои карманы и заверил его, что у меня их видимо-невидимо. Джон внимательно разглядел их, и глаза его полезли на лоб.
– Где ты их взял?
– В мусорном ящике – их там миллионы!
– Значит, мы богаты! – заорал Джон, прыгая от радости. – Мы богаты, Пит. Мы охренительно богаты!
Примерно час мы болтались без дела, а потом, когда все учителя ушли, вернулись на территорию школы. Выполнив свою “миссию”, мы во весь дух помчались к Джону домой и, убедившись, что там никого нет, заперлись в его маленькой спальне на втором этаже с окнами на Менлав-авеню. Приступив к делу, мы высыпали всю свою контрабанду на пол, разделили её на кучки и тщательно пересчитали все талоны до последнего. Общая сумма оказалась ошеломляющей: 1500 талонов, что из расчета стоимости талона в один шиллинг составило столь же бешеную цифру: 75 фунтов стерлингов. Обезумев от ликования, мы начали колотить по стенам и по полу, и во всё горло выкрикивать друг другу невероятную статистику: “Полторы тысячи талонов! Семьдесят пять грёбаных фунтов!”. Неожиданно нас прервал громкий стук в дверь. К нашему ужасу, это была Мими. “Вы что там, с ума сходите?” – кричала она.
Конечно, Мими удивилась тому, как мы внезапно замолчали, спешно перебрасывая пятнадцать сотен талонов под кровать Джона. Стук и крики становились всё громче, пока мы наконец не были готовы открыть дверь.
“Извини, Мими”, – промямлил Джон, тут же придумав какое-то неубедительное объяснение, которым, за неимением каких-либо серьёзных опровержений, ей пришлось в конце концов удовлетвориться.
Следующий этап заключался в оформлении делового отношения со всеми учениками нашего класса. Благодаря своему авторитету среди сверстников, Джон заставил сорок ребят дать клятву о сохранении тайны, взамен чему пообещал снабдить всех талонами на обед за половину стоимости. Ясное дело, это всех устроило, потому что наши одноклассники каждую неделю могли забирать себе два с половиной шиллинга из пяти, которые родители выдавали им каждый понедельник. Мы с Джоном, в свою очередь, еженедельно делили между собой по пять фунтов чистой прибыли.
Весь следующий месяц мы с Джоном ели столько ирисок и шоколада, сколько были в состоянии вместить наши желудки, и ходили в кино и плавательный бассейн, когда нам только хотелось. Начав вскоре курить, мы могли даже покупать целые пачки сигарет вместо того, чтобы стрелять у ушлых табачников по штучке, которые они загоняли по два пенса. Единственным ограничением наших “кутежей” было опасение вызвать подозрение, купив, скажем, новые часы или радиоприемник. В остальных же отношениях нам казалось, что мы живем, как короли».