15 октября 1960 г.

Алан Уильямс: «В период их урочной работы в «Кайзеркеллере», «Битлз» записали свою самую первую пластинку (прим. – некоторое преувеличение Алана Уильямса. 12 июля 1958 г. в домашней студии Филипса группа «Кворримен» записала две песни: «Несмотря на все опасности» (In Spite of All the Danger), и «Будет день» (That’ll Be The Day). Если только Уильямс не имел в виду, что тогда группа еще не называлась «Битлз»)».

Пол: «Это было одно из наших первых посещений студии».

Алан Уильямс: «Я был их режиссером, продюсером и агентом, всё в одной маленькой упаковке».

Филипп Норман: «Когда в следующий раз Алан Уильямс приехал в Гамбург, Джон и Пол встретили его просьбой помочь им найти студию, где они могли бы записаться».

Алан Уильямс: ««Скажи, Эл, как ты смотришь на то, чтобы записать пластинку?». «Пластинку? Какую пластинку?». «Ну, такую, с дырочкой в середине!». «Я понял, понял, а что записывать?». «Нас с Уолли, певцом у Рори». «Почему Уолли?». «Он чертовски хорош»».

Пол: «Мы проникали в демонстрационные студии при первой воз­можности. Одна была в Гамбурге, и мы отправились туда с «Ураганами» — или чтобы подыграть Лу, исполняющему у них балла­ды, или чтобы записать песню «Лихорадка», самый известный шлягер «Ураганов» во всех клубах».

Алан Уильямс: ««Кто будет за это платить?» – спросил я. «Ты». «О!»».

Пол: «Помнится, Рори, который был в какой-то мере антрепрене­ром, собрал на запись деньги».

Алан Уильямс: «Вот так мы «решили» записать самую первую пластинку «Битлз». История, мы на твоих страницах!

Филипп Норман: «Они хотели записать несколько песен с членом группы Рори Сторма, парнем по имени Уолли, обладавшим чудесным вокальным диапазоном – от баса до фальцета».

Бэрри Майлз: «Сценическое имя Уолтера Эймонда (Walter Eymond) – вокалиста и бас-гитариста, – было Лу Уолтерс, но все его знали как Уолли».

Алан Уильямс: «У Рори Сторма, ведущего вокалиста «Ураганов», был в группе ещё один паренёк, обладавший очень приятным голосом. Звали его Уолли. У него был фантастический вокальный диапазон, и «Битлз» были им очарованы. Сам будучи когда-то опытным певцом, я считал, что у Уолли в этом плане достаточно большой потенциал. Возможно, с поддержкой «Битлз», мы могли бы выдать что-то новенькое».

Алан Клейсон: «Амбициозный Сторм, который сам не принимал в этом активного участия, заявил, что запись была чисто экспериментальной — чтобы поразвлечь ребят и потешить самолюбие оч­кастого Уолли».

Бэрри Майлз: «В записи ему помогали Ринго (группа «Ураганы»), Джон, Пол и Джордж».

Джордж: «Мы записались с Лу Уолтерсом. Он был бас-гитаристом Рори Сторма. Этот парень считал, что он умеет петь».

Бэрри Майлз: «Стюарт был там в качестве наблюдателя, так как не играл достаточно хорошо, чтобы участвовать в записи».

Джонни «Гитара» Берни: «Алан не считал, что наша группа будет достаточно хороша для записи, и дал нам в помощь «Битлз»».

Алан Уильямс: «Они [«Битлз»] сочли необходимым известить Пита Беста о том, что на этой записи барабанщиком у них будет Ринго Старр. Они убедили его, что для этого подойдёт только Ринго, потому что он знает весь репертуар Уолли. Питу это не понравилось, но, как говорится, ему пришлось с этим согласиться».

Филипп Норман: «Студия, которую подыскал Алан Уильямс, была ателье зву­козаписи, находившимся за Центральным вокзалом».

Пол: «Мы отправились тогда все вместе».

Алан Уильямс: «Мы погрузили всю аппаратуру, барабаны, гитары, микрофоны, пиво и несколько бутербродов в мой автомобиль, за рулём которого я был во время моего очередного приезда в Гамбург. Мы приехали в студию звукозаписи под названием «Акустик», о которой я где-то слышал, и где люди могли записать на пластинку поздравления для рассылки родственникам и друзьям. Ну, знаете, что-то вроде: «Привет, мам, это я. У нас всё хорошо, и мы надеемся увидеть тебя на Рождество. Как ты? Малыш шлёт тебе свою любовь. Скажи что-нибудь маме… гули-гули-гули … ну, вот, пока всё. Мам, передай привет Джо, Джону, Саре, Сэмми, Альфу, Дотти, Лулу…» и так далее».

Ганс Улаф Готтфридссон: «Студия «Акустик», которой управлял некий господин Бреул (Breul), была частной студией, расположенной в офисе на пятом этаже большого семиэтажного здания «Клокмэнн», в доме 57 на улице Кирченалле (Kirchenalle 57), рядом с центральным железнодорожным вокзалом Гамбурга».

Akustik Studio, Kirchenallee 57, Hamburg.

Алан Уильямс: «Студия располагалась прямо позади Центрального вокзала Гамбурга. Рейтинг у неё, естественно, был очень маленьким. Кто знает, может быть, сегодня у них большой бизнес. Имя «Битлз» ничего не значило для её сотрудников. Для них они были просто ещё одним самодеятельным коллективом, который хотел записать пластинку. Возможно, с целью поисков работы или для отправки записи своим английским друзьям.

«Вы тоже хотите отправить послание?». «Не-а, мы не хотим отправлять послание». «Если я захочу отправить послание, я напишу письмо». «Послушай, Эл, скажи им, что мы музыканты». «Не очень большое помещение для студии звукозаписи, а?». «Ты-то откуда знаешь? Ты же никогда не был в студии!». «Эй – а что это за забавная аппаратура вон там, в углу?». «Это их кофеварка, тупица!». «Ха-ха». «О’кей, мальчики, давайте начинать».

Уолли был маленьким худым пареньком с мышиного цвета волосами и говорил он очень тихо. Но голосовой диапазон его был феноменальным. От фальцета до глубокого баса. Именно это и привлекало в нём «Битлз». И, кроме того, это была их первая сессия звукозаписи. В помещении не было отдельной зоны под ударную установку, что было нормой для любой студии. Мальчики, с Уолли в центре, столпились вокруг микрофонов и запись началась».

Джонни «Гитара» Берни: «Алан Уильямс захотел, чтобы наша группа записала три песни в исполнении нашего блестящего вокалиста Лу Уолтерса: «Лихорадку» (Fever), «Лето» (Summertime) и «Песнь сентября» (September Song)».

Алан Уильямс: «Любимыми песнями Уолли были «Лихорадка» и «Лето». Уолли так нервничал, что забыл слова к песне «Лето». «Давай Уолли, какого х**!». «Ты же её пел, наверное, миллион раз». «Теперь ты е*ёшь нам мозги!». «Дайте мне минуту, ребята… Я нервничаю». «Черт тебя возьми, Уолли…». «Эй, кто-нибудь, дайте ему таблетку!». Я: «Спокойно, ребята, спокойно, он сейчас будет в полном порядке. Дайте ему минуту. Давай, Уолли, вспоминай, ты же знаешь слова!».

Ринго сидел за барабанами, вертя в руках палочки. Так много колец на пальцах, что он вряд ли смог бы поковырять у себя в носу. Его первая запись с «Битлз». Впервые вся четвёрка «Битлз», которой суждено было потрясти мир, собралась в одной студии звукозаписи – студии такой же большой, как кухня моей тётушки Фанни дома в Дингле. Но это была «студия звукозаписи»!

Мне оставалось лишь смотреть на часы и тревожиться о том, чтобы ребята вовремя попали на сцену «Кайзеркеллера». Мне не хотелось попадать в неприятную ситуацию с Бруно Кошмидером. У меня складывалось впечатление, что неприятности с ним были всегда. Этот конфликт поколений, казалось, напрочь сносил его мерзкую старую башку. Уолли, наконец-то, собрал слова в кучу, и «Битлз» включились в процесс.

Затем они с небольшими заминками сыграли «Лихорадку». Звукоинженеры проиграли нам запись. Всё было великолепно. Всё, кроме звучания Ринго на ударных. Из-за того, что у него не было отдельных микрофонов, его барабаны гремели, как два кокосовых ореха, стукающихся друг об друга. Или что-то вроде того приспособления, которое используют в радиопьесах для передачи звука скачущих лошадей. Мы от души над этим повеселились, но сам Ринго, естественно, был не слишком этим доволен. «Черт побери, Эл», – произнёс он, – «это в самом деле я?». «Битлз» принялись подтрунивать над ним. «Да, это ты, Ринго». «Цок-цок-цок, старушка Джиль, проскачи хоть пару миль!». «Нет, это одинокий ковбой!». «Звучит, как последняя атака Кастера…». «Ну, и х** с ним!». Голос Уолли и вправду звучал классно. У него всё отлично получилось. А у нас появилась пластинка».

Ринго: «Мы записали «Лихорадку» и еще один трек».

Бэрри Майлз: «Таким образом, это был первый случай, когда Джон, Пол, Джордж и Ринго играли все вместе».

Алан Уильямс: «На самом деле, к тому времени «Битлз» – за исключением барабанщика Пита Беста – уже хорошо знали Ринго Старра. Они пили и расслаблялись в одной компании, и «Битлз» часто говорили о Ринго. «Он чертовски крут!». «Мы могли бы поработать с ним в Ливерпуле, когда вернёмся». «У него есть стиль». «У него есть драйв, Алан». Неприветливому и угрюмому Питу Бесту эти разговоры не нравились. И, конечно же, вскоре придет день, когда место Пита займет Ринго. Если я правильно помню, всего инженеры студии «Акустик» сделали четыре демонстрационных диска».

Джонни «Гитара» Берни: «Я сидел там, и смотрел, как изготавивались шесть или семь экземпляров «Лета»».

Алан Уильямс: «Инженер извинился за то, что ему пришлось сделать её на скорости 78 оборотов. Он использовал диски, на оборотной стороне которых разместилась торговая реклама какого-то парня, продающего кожаные вещи, типа дамских сумочек и туфель. Как вам сторона «В» первой «битловской» пластинки? Я заплатил за запись, «цок-цок-барабаны и прочее», десять фунтов».

Джордж: «Он [Лу Уолтерс] заплатил сам за пластинку, как мы сделали это в Ливерпуле с пластинкой «Будет такой день» (That’ll Be The Day)».

Джонни «Гитара» Берни: «Потом Алан спросил: «Кто хочет купить пластинку?».

Алан Уильямс: «Битлз» были поражены собственным звучанием, которое они воспроизвели на записи. Теперь они хотели сделать свою собственную пластинку. Только «Битлз». Без Уолли. Я посмотрел на часы. «В другой раз, ребята. Через пару минут вы уже должны быть на сцене». «Забудь про Кошмидера!». «Давайте сделаем нашу запись». «Мы сами за это заплатим». «Какие-то жалкие десять фунтов!». Я: «Деньги значения не имеют. Время поджимает. Вы знаете, каков Бруно».

Последовало несколько ужасных фраз по поводу бедного, старого Бруно Кошмидера. Его германские уши должны были бы свернуться в трубочку. «Мы должны вернуться на Репербан, парни. Ну же, отдавайте нам наши пластинки, мы уезжаем». «Черт тебя побери, Алан!». «Да, давай, Эл! Будь человеком!». «Посмотрите на долбанные часы. Поехали, мальчики». «Ты будешь жалеть об этом, Эл!». «Нет, не буду. А вот вы будете жалеть, если Бруно Кошмидер натравит на вас своих псов».

В общем, мы так и не записали ещё одну пластинку с «Битлз» и без Уолли в студии «Акустик» за гамбургским Центральным вокзалом. Я остался глух к мольбам «Битлз» и погнал их вместе с инструментами к машине. Мы загрузились и помчались назад, на Гроссе-Фрайхайт, как раз, чтобы мальчики успели выйти на сцену и не испортили настроение Бруно Кошмидеру. Каким же я должен выглядеть идиотом, что не прислушался к их просьбам! Сегодня они могли бы обладать огромной коллекционной ценностью, если бы вы смогли раздобыть хотя бы один. У меня один был. У Ринго тоже».

Ринго: «В Гамбурге я записал с Рори пластинку. Где-то существует потрясающая ацетатная пластинка, экземпляр которой я бы хотел иметь».

Алан Уильямс: «К Рори и Уолли тоже попало по одному. Свой я потерял, и знаю, что Ринго тоже утратил свой экземпляр. Свою пластинку я, как обычно, посеял где-то на вечеринке, после того, как хорошенько набрался.

Это случилось в Лондоне, несколько лет спустя. Я собирался передать свой диск Ринго. Он хотел сделать с него копию. По пути к Ринго я оказался в компании с какими-то знакомыми по шоу-бизнесу, которые сказали, что направляются на вечеринку, где будут певцы Джек Джонс и Тони Беннетт. Всегда готовый разделить с друзьями выпивку и веселье, я присоединился к ним на этой шикарной сходке и продолжал веселиться, пока не набрался в дугу. Я все время твердил себе: «Легче, не нажрись, не потеряй пластинку. Она нужна Ринго». М-да, Ринго её, конечно, не дождался. Спиртное лилось рекой. Я принимал свою дозу, и тревоги не ощущал. Одной рукой я прижимал пластинку к груди, а другой заливал алкоголь себе в рот. Должно быть, в какой-то момент, я стал делать это как-то по-другому. И всё. И всё! И всё…».

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Полиция на Гроссе-Фрайхайт следит за выполнением комендантского часа для подростков, фото 1964 года.

Алан Уильямс: «Представители гангстерского сословия, присутствующие в любом местном заведении, нанимали стрелков, чтобы поддерживать закон и порядок своими методами. Полиция философски полагала, что если убийство касается ограниченного бандитского круга лиц, а «гражданских» это никак не задевает, то нет смысла уделять много времени каким-то следственным действиям. Расследования по поводу групповых убийств были редкими и краткими. Все швейцары и вышибалы носили оружие в плечевых кобурах. Я обнаружил это однажды вечером, когда я разговаривал с владельцем одного из клубов, с которым мы подружились. «Как, чёрт возьми, этот малыш-вышибала возле входа умудряется поддерживать порядок? Он же ростом от горшка два вершка». «Не переживай по поводу его роста», – улыбнулся мой приятель. – «У него тут кое-что есть». Он похлопал себя по плечу.

Он обратился к крохотному вышибале. «Покажи ему», – сказал он, указывая на плечо вышибалы. «Всё в порядке», – кивнул он, когда маленький вышибала подозрительно окинул меня взглядом. Паренёк засунул руку под пальто и вытащил самый большой пистолет, который я когда-либо видел. В его крохотном кулачке он выглядел настоящей пушкой. Пальцы с трудом охватывали рукоятку. Это был автоматический пистолет 45-го калибра, стоящий на вооружении американской армии. Подобное оружие было специально разработано для того, чтобы снести вашу голову с плеч с близкого расстояния. Или проделать дыру в вашем теле размером с обеденную тарелку. Неплохо иметь у себя в кармане такое милое средство убеждения.

«Видишь ли», – сказал мой приятель, когда парнишка засовывал этот образчик артиллерии назад в кобуру, – «когда у него такая штука, он круче любого другого вышибалы по соседству». «А полиция?» – спросил я его. – «Разве их не беспокоит присутствие всяких странных личностей, постоянно таскающих с собой оружие? Там, откуда я приехал, это в высшей степени незаконно». «Полиция в это не вмешивается. Это наша епархия. Мы сами справляемся. А эти ребята просто помогают нам, если чьё-то поведение выходит за установленные рамки. В такие районы, как наш, делаются крупные финансовые вливания. Куча денег вкладывается. Большие люди, которые обеспечивают нам крышу, не любят, когда их «бабки» подвергаются риску. Они знают нужных людей. Нужные люди знают полицию. Всё разумно. Всё схвачено».

Джордж: «Недостаток ночных клубов Гамбурга в том, что почти все официанты и бармены были гангстерами, крутыми ребятами, задирами, поэтому там постоянно вспыхивали драки.

Самая популярная песня, под которую обычно начинались драки не только в Гамбурге, но и в Ливерпуле, называлась «Хали-гали». Каждый раз, когда мы играли ее, начиналась драка. В Ливерпуле дерущиеся дубасили друг друга огнетушителями. В субботу вечером все сбегались из разных пабов, и «Хали-гали» была гарантирована.

Помню, в Гамбурге часто применяли оружие со слезоточивым газом. Однажды ночью мы унюхали запах сигарет «Плэйерс» и «Кэпстен» и догадались: «Ага, должно быть, где-то здесь англичане!». В клуб действительно забрели солдаты. Помню, как я советовал одному не приставать к барменше: она была подружкой менеджера клуба, крутого парня. Но солдат напился, начал к ней приставать, и уже в следующую минуту грянула «Хали-гали» и началась драка. Из-за слезоточивого газа нам пришлось прекратить выступление».

Пол: «Повсюду околачивались матросы».

Джон: «Когда мы чуяли присутствие в клубе каких-нибудь пред­ставителей «британского дипломатического корпуса», мы уже наверняка знали, что, прежде чем кончится вечер, завяжется драка. Глотнув спиртного, они обязательно начинали вопить: «Вперед, Британия!» или «Вперед, Помпеи!». Словом, банды британских ублюдков обязательно доводили дело до драки. Вечер кончался тем, что, подравшись с официантами из-за счета или просто так, они валялись кругом полумертвые. Причем официанты пускали в ход и финки, и дубинки. Обычный финал в таких случаях. В жизни не встречал больше таких бандюг».

(Кадры художественного фильма).

Синтия: «Джон писал, что в зале нередко можно увидеть, как кто-нибудь достает из кармана складной нож с откидным лезвием, а официанты, в целях поддержания порядка, носят на поясе налитую свинцом полицейскую дубинку. Для Ливерпуля это было неслыханно, и хорошо, что родители ребят ничего не подозревали. Что касается меня, то я, конечно, ни словом не обмолвилась об этом ни маме, ни кому-либо еще».

Джордж: «У них были дубинки со свинцом внутри и кастеты. За углом находился магазин, где можно было купить все это. Они затевали драки, и лупили друг друга до полусмерти, а потом виновника вышвыривали через заднюю дверь. Час спустя он возвращался с подкреплением, и тогда кровь лилась рекой. Это случалось постоянно, особенно когда в городе появлялись войска. В город прибывали матросы и солдаты, напивались, и это неизбежно заканчивалось кровью и слезами. В том числе и слезами музыкантов – слезоточивый газ пускали нам в лицо».

Пол: «Официанты отличались жестокостью – иначе было нельзя, драки вспыхивали постоянно, время было сумасшедшее. Но нам это нравилось».

Стюарт Сатклифф: «В одном я с тех пор абсолютно уверен: я ненавижу жестокость. В тех краях ее слишком много…».

Тони Шеридан: «В этих клубах атмосфера всегда была накалена до предела, жуткие дра­ки с поножовщиной были обычным делом. Правда, было и неписа­ное правило – музыканты играли, что бы ни происходило, и их, как правило, не трогали».

Алан Уильямс: «Несмотря на эти, казалось бы, жёсткие обстоятельства (или, скорее, благодаря им!), район Сан-Паули-Репербан-Гроссе-Фрайхайт был относительно безопасным местом. Если вы не совали нос, куда не надо, а просто заходили сюда поразвлечься, с вами было всё хорошо. Посетитель, заглянувший в этот квартал вкусить местных деликатесов, имел примерно такой же шанс быть ограбленным или избитым, как если бы он находился в Лондоне во время написания этой книги. Задумайтесь над этим. Учитывая то, как сегодня обстоят дела в Лондоне, у него было бы гораздо больше шансов остаться целым и невредимым в Гамбурге.

Таково было время и место, когда здесь появились ребята из Ливерпуля. Они потребляли слишком много «колёс», пили слишком много алкоголя и работали до рассвета, оттачивая свой музыкальный стиль, вскоре ставший известным всему миру».

Клубная жизнь Гамбурга (кадры кинохроники, 1960-е г.).

14 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Из дневника Джонни «Гитары» (группа «Рори Сторм и Ураганы»): «Уилли и Битлз собираются завтра сделать пробную запись».

(условная дата)

Алан Уильямс: «Однажды вечером мы встретились с «Битлз» за парочкой кружек пива во время их короткой передышки между выходами в «Кайзеркеллере». Мы сидели в одном из клубов на Гроссе-Фрайхайт вместе с парой местных гангстеров и их подружками. Играл какой-то латиноамериканский ансамбль. На музыкантах были белые смокинги, волосы набриолинены. Под дробь бонгов и маракасов группа исполняла популярную в те дни песню Элвиса «Сейчас или никогда» (It’s Now Or Never). Тогда это была любимая мелодия Пола Маккартни. Он как раз что-то подпевал под латиноамериканские ритмы, когда я обратил внимание на парня, направлявшегося к нашему столику. Он сразу показался мне подозрительным. Одна рука была засунута в карман пиджака, как у того злодея в фильме с Джимом Кэгни. Точно, это был злодей.

Он остановился у нашего столика и вытащил руку из кармана. В ней он держал пистолет и целился прямо в одного из наших немецких друзей. Я заорал: «Шухер, пацаны!» – думая в первую очередь о безопасности «Битлз». Все нырнули под стол. Вспышка и страшный грохот. Парень с пистолетом убежал. Когда я снова сел, я увидел нашего немецкого приятеля лежащим на столике с кровавой маской вместо лица.

Я не знаю, что это было. Скорее всего, гангстерская война за территорию или за «крышу». Откуда-то появились двое ребят, и раненный парень со струящейся из ран на лице кровью был унесён. Вот таким местом был квартал Сан-Паули-Репербан. Попивая пиво в спокойной обстановке, можно было запросто лишиться головы. «О’кей, народ, всё в порядке!», – закричал вышибала. «Битлз» были в этом не уверены. «Черт побери, это настоящий Чикаго!». «Это мог быть один из нас…». «Мама, я слишком молод, чтобы умереть…». «Не могу поверить в то, что случилось!». «А нам через пару минут на сцену!». «Меня всего трясёт!».

Несмотря на все попытки отнестись к произошедшему с доброй толикой «битловского» оптимизма, ребята были потрясены. Меня тоже трясло. И лужа крови на столике среди пивных бокалов. Парни ушли и играли свою музыку. Кто-то ещё сомневается в том, что у них хватило запаса прочности, чтобы пережить «битломанию»?».

Бэрри Майлз: «Однажды Джон поднялся на сцену в одних трусах и с сиденьем от унитаза на шее».

Джон: «Чего мы только не вытворяли! Мы ломали сцену задолго до того, как появились «Ху» и начали все крушить; мы оставляли гитары играть на сцене, а сами уходили. Мы напивались, ломали технику. Причиной всему было наше состояние. Мы вовсе не внушали себе: «Давай-ка разнесем сцену, наденем на шею сиденье от унитаза, выйдем к публике голыми». Мы просто поступали так, когда напивались. На днях Пол уверял меня, что мы с ним часто спорили, кто же из нас все-таки лидер. Я этого не помню. В какой-то момент это перестало иметь значение. Я уже не стремился стать лидером во что бы то ни стало. Если и спорил, то из упрямства.

Ссоры стали обычным делом – в основном потому, что мы были измучены трудной работой и раздражены. Ведь мы были, по существу, детьми. Од­нажды Джордж прямо на сцене запустил в меня какой-то едой. Мы так долго торчали на сцене, что зачастую даже ели там. Ссора с Джорджем была глупейшей. Я пригрозил набить ему морду, не помню уж за что. Но тем дело и кончилось. Я его не тронул. Но однажды я бросил в Джорджа тарелку с едой. Других проявлений насилия в нашем кругу не было».

Джордж: «Джон всегда швырял во всех все, что попадалось ему под руку. Сам я не помню, чтобы он кидался чем-то в нас, но, если он так говорит, значит, так оно и было. Бывали, наверное, случаи, когда он чем-нибудь бросался. Он был весь на нервах. Если не спишь несколько дней, возникают побочные эффекты прелудина и выпивки – галлюцинации, ты становишься странным. Иногда Джон доходил до ручки. Он заявлялся рано утром и начинал бушевать, а я лежал, притворяясь спящим, надеясь, что меня это не коснется.

Однажды, когда Пол с подружкой лежали в постели, вошел Джон с ножницами и разрезал на клочки всю ее одежду, а затем разломал шкаф. Таким он становился лишь изредка, из-за таблеток и бессонницы. Но в немцев мы и вправду швыряли всем, что попадалось под руку, – так поступали все группы».

13 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Из дневника Джонни «Гитары» (группа «Рори Сторм и Ураганы»): «Уилли осерчал на Рори, за то, что его не было на сцене».

(условная дата)

Алан Уильямс: «Однажды вечером толпа никак не могла дождаться начала их выступления. Какого-то пьяного немца так зацепила «битломания», что он прорвался к сцене и просунул свою голову сквозь занавес, убеждая ребят начинать «тафай шоу». Он выбрал неправильный вечер. В особенности, это касалось Леннона, который посасывал пиво и был не в том настроении, чтобы позволить собой помыкать.

Этот немецкий парень орал, что притащил с собой очень важных гостей, чтобы они могли просто послушать «Битлз». Мы не можем ждать всю ночь, слышите вы,  «Битлз»! Когда ребята не кинулись суетиться с криками «яволь, майн герр!», он обрушил на них поток брани. Это было уже чересчур для Леннона, который посоветовал этому немцу убрать свою большую жирную башку из-за занавеса. Его башка и вправду торчала, как одна из тех голов на ярмарке, в которые вы бросаете мягкие мячики. Если попадаете, получаете приз. Для этого обычно приглашают слабоумного дурачка с головой, сравнимой по прочности с кокосовым орехом. Но это был более или менее респектабельный немец, желающий провести вечер в компании друзей.

Леннон врезал по голове парня как следует. Своим ботинком. Пухлая туша германца описала дугу назад в том направлении, откуда он появился. «Битлз», крайне обеспокоенные, начали свой первый номер. Я помню, Пол пытался петь «Сейчас или Никогда» (It’s Now or Never). Тот отважный германский боров воспринял эти слова, как девиз. Он принял решение объявить войну «Битлз» в целом, Джону Леннону в частности, и вести её всеми возможными средствами. Он предпринял прямую фронтальную атаку.

Как только немец нарисовался у сцены, Леннон увидел эту потную гансовскую рожу, полную угроз и обещаний серьёзных увечий. И вновь Леннон направил хорошо нацеленный ботинок в его физиономию, и вновь этот парень улетел назад в толпу. Чтобы закрепить свою победу, Леннон схватил столовый нож и запустил его вслед отступающей и визжащей туше. Победитель: Джон Леннон.

Несомненно немец пустился на поиски Бруно Кошмидера, чтобы тот принёс ему свои извинения, поскольку немного позже я видел их обоих вместе, жертва трясла ему руку и похлопывала по щеке.

В баре Кошмидер выговорил мне за это. Я заступился за Леннона. «Мальчики должны защищать себя. Здесь не школьные классы», – сказал я. Бруно вынужден был признать, что он рулит грубым заведением.

На самом деле, с Бруно не всегда было так легко общаться. Я упоминал ранее,  что он быстро запал на «Битлз» и стал проявлять собственнические чувства в отношениях с ними».

Филипп Норман: «Главным вышибалой Кошмидера был маленький, хвастливый парень по имени Хорст Фашер».

Хорст Фашер: «Если кто-то говорил: «Вчера «Битлз» вновь устроили патасовку, я тихо вмешивался и пытался замять инцендент. Но вмешивались и другие группы. Иностранцы тоже их защищали. Те, кто знал их, тоже были на их стороне. Их окружало какое-то кольцо защиты».

Филипп Норман: «Прежде Хорст был боксером, выступал в «петушином» весе и входил в сборную Гамбурга и национальную сборную. Но после случайного убийства матроса в уличной драке доступ на ринг ему был закрыт. Вскоре после отбытия наказания он поступил на работу к Кошмидеру. Его команда, которую в районе называли «Банда Ходделя», состояла из его друзей-боксеров и пользовалась глубоким уважением среди других банд. Хорст встретил ливерпульских музыкантов – к их счастью – довольно сердечно».

Хорст Фашер: «Мы любили их [«Битлз»] больше, чем наших соотечественников. У нас не было ощущения, что это наши враги».

Филипп Норман: «В «Кайзеркеллере» стало неписаным законом – если музыкант попал в трудное положение, то «Банда Ходделя» должна без разговоров бросаться ему на по­мощь. Хорст показал им сокровенные места Репербан и их изысканные удовольствия; он также привозил их к себе домой, в Нейштадт, познакомить со своей матерью и братьями, и от­ведать бобового супа, приготовленного фрау Фашер. Все, чего он хотел в благодарность за это – чтобы где-то после полу­ночи подняться к группе на сцену и прореветь песню Эдди Кокрэна».

Хорст Фашер: «Поначалу «Битлз» не были хорошими музыкантами. Джон Леннон был очень слабым ритм-гитаристом. Я помню, как Шеридан говорил мне с изумлением, что Джон берет аккорды лишь тремя пальцами. Они всегда были веселыми – и никогда серьезными. Но они всегда сле­дили, как играет Шеридан и «Сеньоры». Их бас-барабан все время бухал, как-будто кто-то топал ногой. Этот Джон Леннон – я его любил, он был ненормальный. Задира. Он также был цуникер (циник). Ты ему скажешь: «Эй, Джон!», а он в ответ: «А, пошел ты…». Пол был лестиг, смешной. Он выходил из затруднений через смех. Джордж был шухтарн, застенчивый. Я никак не мог понять Стю. Он был слишком стран­ный. А Пит – он был резервист (сдержанный). Из него надо было вытягивать слова».

Тони Шеридан: «Думаю, что полиция стала немного опасаться тех людей, которые приезжали в страну. Но было несомненно, что британских музыкантов они рассматривали как врагов. И мы это не раз ощущали на себе. Мы видели отношение полиции к себе, догадывались, о чем они говорили и чувствовали всю несправедливость».

Брайан Грифф, участник группы «Кэсс и Казановы»:

Вопрос: О гамбургском периоде уже было много сказано: безумная аудитория, утомительные концерты и т.д. Действительно ли перемена по сравнению с Ливерпулем была шокирующей? Фотографии клуба «Пещера» свидетельствуют о том, что Ливерпуль тоже не был местом для слабонервных!

Брайан: Гамбург такой же портовый город, как Ливерпуль. Конечно, приходилось играть дольше в районе Сант-Паули, но там не было ничего такого, чего бы я не видел в более маргинальных клубах и барах в Ливерпуле. Может быть, кто-то, скажем, с Уолтона-на-Нейзе, посетивший Гамбург составил бы другое мнение.

Вопрос: Мне всегда было любопытно, что британские группы, и особенно группы из Мерсисайдa, так хорошо принимали в Гамбурге. В конце концов, немногим более десяти лет назад бомбардировщики королевских воздушных сил сровняли многие немецкие города с землей. Вас удивляло что-нибудь в тот период? Сталкивались ли вы с какими-нибудь проблемами?

Брайан: С проблемами? В войне бомбили и Гамбург, и Ливерпуль и, по моему мнению, мы с большим уважением относились друг к другу. Гамбург был процветающим портовым городом и они очень гордились тем, как город был восстановлен. Проблемы? Единственная проблема была с девушками! Это может случиться где угодно, даже в Уолтоне-на-Нейзе.

12 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Из дневника Джонни «Гитары» (группа «Рори Сторм и Ураганы»): «Пришел Алан Уильямс, менеджер из Джаккаранды. Битлз подписали контракт, поэтому я сомневаюсь, что получим больше наличности».

Джон: «В конце концов, мы все стали прыгать по сцене. Посетите­лям нравилось, как мы прыгаем. Мы катались по полу, махали гитара­ми, все делали, чтобы слушатели были довольны».

Бэрри Майлз: «Их выступления изменились. Поначалу Джон, а потом и остальные начали на сцене бросать микрофоны и инструменты. На сцене они курили, пили, а иногда даже дрались».

«Битлз» на сцене «Кайзеркеллера» (кадр художественного фильма).

Алан Уильямс: ««Битлз» пользовались огромным успехом, и скоро у них появились свои собственные поклонники из числа посетителей. Они становились величайшей сенсацией  в ночной жизни Гамбурга».

Пит Бест: «Когда пошли слухи, что мы устраиваем настоящее шоу, в клуб стала набиваться масса народу. Мы играли семь вечеров в неделю. Сначала без перерывов до половины двенадцатого, до закрытия клуба, но когда повалил народ, то и до двух часов ночи. Мы видели много диких драк, видели, как люди раскачиваются на люстрах, спрыгивают со столов, ну прямо как в кино».

Хантер Дэвис: «Во время выступления «Битлз» топали по сцене ногами, тем самым усиливая шум и подчеркивая бит. Пит Бест поначалу не слишком-то приспособился к ним, поэтому им самим приходи­лось очень четко отбивать ритм. Но с каждым днем Пит играл все лучше, впрочем, как и все они».

Тони Шеридан: «Я думаю, что тогда, в Гамбурге, лучшие рок-группы поняли, насколько важен ударник. Мне не хочется критиковать Пита Беста, но в то время он был не самым лучшим ударником на свете. Давайте смотреть правде в глаза».

Гибсон Кэмп (ударник группы «Рори Сторм»): «В рок-н-ролле игра на ударных не требует высокого профессионального мастерства. Надо знать всего-лишь три такта».

Джон: «Кроме того, нем­цы любят крутой рок, вот мы его и гнали все время: бах, бах, бах – немцы это обожают. Все играли на 4/4, потому что Пит Бест ничего другого стучать не умел, в ос­новном долбил по ба­совому барабану: бум, бум, бум, бум. Отсюда и появилась основа нашего звучания! – от многочасовой игры вместе. Чтобы завести публику и восемь часов держать темп, приходилось здорово выкладываться. Работали часов по 8-10. В Гамбурге мы пробовали все, что ни шло на ум. Уже не осталось никого, кого бы мы не смогли скопировать…».

Заявление Синтии Пауэлл в ливерпульский художественный колледж, 12 октября 1960 г. и карточка записи на курс. 

Карточка Джона Леннона с добавленной записью после его смерти.

11 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

(условная дата)

Джордж: «Мы жили в самом злачном городе мира. В 17 лет это очень бодрид. Это была своеобразная школа. Там были бандиты, трансвеститы и проститутки».

Алан Уильямс: «Старина Гамбург переживал дикие времена. Все сходили с ума по ребятам из Ливерпуля. Большинство музыкантов постоянно сожительствовали с проститутками, которые опекали их, как домашних любимцев, покупали им еду и одежду, когда они бывали на мели – а бывали они на мели довольно часто. Иногда они даже приобретали для «своих» мальчиков дорогостоящие инструменты».

Ринго: «Наверное, это плохо, но проститутки всегда любили нас. Они, например, всегда стирали мою одежду, а девушки-барменши всегда были добры к нам».

Алан Уильямс: «Как и все остальные, «ночные бабочки» Гамбурга были помешаны на «Битлз». Даже сегодня, если прогуляться по пользующимся дурной славой улочкам Гамбурга (как я сделал это недавно), где за окнами сидят полуобнажённые работницы и зазывалы бордельной индустрии, остановиться и поболтать с ними, они обязательно расскажут вам  восхитительные истории о тех «шалунах» из «Битлз». Истории любви. Всегда с придыханием в голосе. Таблетки и спиртное часто приводили к довольно пикантным ситуациям, в которых фигурировало большинство из этих проституток».

Пит Бест: «У нас было полно девушек. До чего же это оказалось просто – я даже не представлял себе. Девушки и парни – чего проще».

Спенсер Мейсон: «Женщин можно было иметь сколько угодно».

Пит Бест: «Обычно мы имели в своем распо­ряжении пять или шесть девчонок. Через какое-то время Джон или Джордж кричали нам из своей комнаты, обращаясь к Полу или ко мне: «Ну, скоро ты там? Как насчет поменяться?» или «Ну как вы там, ребята? Мне бы хотелось попробовать какую-нибудь из ва­ших!».

Джон: «Пол и Пит соревновались, кто из них смазливее».

Полина Сатклифф: «Пит и Джон были всегда в первых рядах, когда дело касалось неприятностей. Пит в некотором роде отбился от других, когда связался с одной гамбургской девицей. Дома их всех ждали подруги, но тут они хорошо проводили время с местными девицами. В основном это были более старшие по опыту и возрасту девушки, нежели они сами. Джорджу вообще было еще только семнадцать, и все прикалывались над ним, когда они направлялись в какой-нибудь клуб «детям до восемнадцати».

Пит Бест: «Джон не любил однообразие в сексе. И он постоянно посвящал нас во все детали своих «экспериментов», говоря, к примеру: «…я попробовал позицию 69». У нас не было никаких оснований не верить его рассказам, он никогда ничего не скрывал о своих сексуальных пристрастиях. Еще больше ему нравилось, когда девушек одновременно было сразу две или три. И даже тогда, когда Джон занимался онанизмом, он не скрывал это от других».

Полина Сатклифф: «Синтия подтвердила мне, что Джон любил мастурбировать, поэтому я думаю, что Пит Бест ничего не преувеличил в своем рассказе, тем более что я всегда знала его как честного и откровенного человека».

Из интервью с Алланом Уильямсом в 2004 году (Киев):

Вопрос: Какие были отношения в группе, ребята не ссорились из-за девушек?

Аллан Уильямс: О нет, этого добра им всегда хватало. «Битлз» были как одна семья, они никогда не ссорились и прекрасно друг с другом уживались.

Вопрос: В гостиницах не дебоширили?

Аллан Уильямс: Что-то не припомню. Когда я был их менеджером, держал ребят в узде.

Филипп Норман: «Все было свободно. Все было легко. Секс был легкодосту­пен. Здесь не надо было охотиться за ним, как в Ливерпуле, и украдкой тискать кого-то в дверях магазина. Здесь он приходил сам и без лишних слов заключал в крепкие объятья; ничуть не смущенно, а наоборот – умело, профессионально. Даже наи­более циничные проститутки находили это очень пикантным – овладеть невинным мальчиком из Ливерпуля – соблазнить и купить, на время забыв, что сама являешься товаром».

Алан Уильямс: «Всегда находились хорошо сохранившиеся, молодящиеся дамы, готовые оплатить мальчикам выпивку и прочие необходимые для жизни мелочи».

Тони Денджерфильд: «У Джона тог­да была подружка Марго, высокая полная немка, которая с ним не расставалась. Джон однажды вытащил ее из заварухи, и она считала, что обязана ему жизнью».

Джон: «У всех наших ребят были под­ружки-немочки, нечто вроде колонии. Они всегда ходили по тем же барам, где играли английские парни. Никакого шика в этом, конечно не было: в Гамбурге царило насилие и жестокость… помню, в клуб, где собралось немало английских парней, пришел наряд полиции и доктор; нас всех поставили у стены и приказали спустить брюки, чтобы доктор мог поставить всем вакцину про­тив венерических болезней. Таким образом, власти хотели приос­тановить развитие этих болезней, обычных в этой среде, и это не удивительно, ведь все наши подружки были профессионалки с Репербан».

Альберт Голдмен: «Джон подхватил триппер, но, по его собственному выражению, это не доставило ему особых хлопот: «Один укольчик в задницу, и ты об этом больше не вспоминаешь».

Алан Уильямс: «Большинство ребят впервые оказались так далеко от дома. И они пустились во все тяжкие. Кто рискнул бы осуждать их за это? Их боготворили, где бы они не появлялись. Но не одни только «Битлз» оказались среди тех, кого вскоре после прибытия в Гамбург ждало жестокое разочарование».

Ян Хайнес (группа «Джетс»): «Приезжая в Гамбург, эти бедняги [вновь прибывшие группы], как правило, знали, что здесь творит­ся, но не обращали внимания на мои предостережения, а потом возвра­щались в старую, добрую Англию с гонореей, сифи­лисом и прочими венерическими заболеваниями».

Алан Уильямс: «Гамбург изобиловал венерическими заболеваниями всех мастей. Едва ли нашёлся хотя бы один парень из Ливерпуля, который не водил бы знакомства с умелыми врачами-венерологами. Гамбург – большой международный порт, и власти были хорошо подготовлены, чтобы справляться с подобными проблемами.

Одним из самых отвратительных последствий в сфере распространения венерических болезней среди ливерпульских групп в Германии было то, что когда они возвращались домой, они разносили эту заразу по всей Англии. Я не говорю, что они делали это намеренно. Просто так получалось. Цифры роста венерических заболеваний в Британии в тот период времени закручивались спиралью, словно сумасшедшие. Лично я убеждён в том, что причиной этому был постоянный экспорт венерии из Гамбурга.

Ребята из ансамблей наплевательски относились к своей личной гигиене. Это не было преступной небрежностью с их стороны, просто они об этом не очень заботились. К тому же, они не имели никакого понятия о симптомах каких-либо венерических заболеваний. Нынешних кричащих пропагандистских компаний в те дни попросту не было.

Я был старше большинства музыкантов, и со своими проблемами они нередко приходили ко мне. Одной из этих проблем как раз и была венерическая зараза. Я вполне мог иметь широкую известность, как Маленький Трипперолог из Гамбурга. Хотя я мог бы и обойтись без этого титула. Но так оно было на самом деле. Я делал всё, что было в моих силах. Местом, где в свободное время собирались почти все музыканты, включая «Битлз», был небольшой бар на Гроссе-Фрайхайт. Он назывался «Гретель и Альфонс». Бар был крохотный, на его верхнем уровне располагалась маленькая зона для посетителей. Там не было ничего, о чём стоило писать домой, но по какой-то причине «Битлз» обожали его, как и большинство их приятелей. Я не называю каких-либо имён, но я часто выполнял работу Маленького Трипперолога из Гамбурга в задней комнате этого бара.

Один из ребят украдкой подкатывался ко мне: «Послушай, Эл, могу я поболтать с тобой с глазу на глаз? Пару минут?». «Конечно. Что случилось?». «Ну, хм… хм… давай пройдём в заднюю комнату». Мы удалялись в заднюю комнату, оставляя остальных ребят пить своё пиво и поглядывать на часы, чтобы быть уверенными в том, что они не опаздывают с выходом на сцену. Парень, состроив озабоченную физиономию, начинал разговор: «Слышь, Эл, не говори никому об этом, лады?». Я уже знал, что последует дальше. Мне будут сниться эти натёртые концы. Хорошо, что они меня не возбуждают. Я – чистый гетеросексуал. «Хорошо, хорошо. В чём проблема?». Член группы начинал вертеть в пальцах собачку от молнии. «Позапрошлой ночью я был с этой девчонкой. Я не знал, что она в игре. Мне кажется, с моим концом что-то не так». «Да, давай же, наконец, посмотрим».

Молния расстёгивалась, доставался внушительный «инструмент», и Маленький Трипперолог из Гамбурга приступал к его внимательному осмотру. Я смотрел присутствие опухоли в паху, выделений с конца, спрашивал о боли при мочеиспускании, в общем, все те вещи, о которых я читал. К сожалению, я часто находил эти симптомы очень и очень выраженными. Иногда я просил музыканта помочиться в пивную кружку и исследовал мочу при слабом освещении задней комнаты бара «Гретель и Альфонс». В таких обстоятельствах можно было наделать кучу ошибок. Особенно если кружка не была тщательно вымыта.

В роли Маленького Трипперолога из Гамбурга я старался всё делать правильно. Если у меня возникали какие-либо сомнения, я всегда настаивал, чтобы парни обратились к местному знахарю или заглянули в ближайшую клинику. Для большинства ребят я договаривался о том, чтобы они получили частное лечение, поскольку робость и смущение удерживали их от похода в большие больницы, которые обслуживали подобные случаи. Они не всегда следовали моим советам. Да и сегодня никто им не следует. Многие из парней оказывались вылеченными лишь временно или частично. Им предписывалось забыть про алкоголь и другие стимуляторы, чтобы получаемые ими противовенерические уколы могли правильно подействовать. Но ребята были настолько безалаберны и так погружены в привычный для них образ жизни, что им трудно было отказаться от «колёс» и спиртного. Когда все вокруг тебя пьют и глотают таблетки с уверенностью, как будто завтрашний день уже никогда не настанет, это вряд ли будет располагать к соблюдению железной самодисциплины.

Помимо всего прочего, мальчики не всегда проходили полный курс лечения. По возвращении в Англию, они обнаруживали, что у них по-прежнему «лихо капает с конца», но (хей-хо!) кого это тогда заботило? Так что, немало бедных девчонок из провинциальной глуши возвращались домой после ночи, проведённой с любимой группой, понятия не имея, что уже подцепили какую-нибудь венерическую заразу. На самом деле всё это было очень-очень грустно».

Питер Браун: «Только по возвращении из Гамбурга венерологу уда­лось окончательно вылечить их».

Полина Сатклифф: «В одном из своих писем, адресованном к Сьюзен Виллиамс, Стю достаточно категоричен: «Гамбург – это большие аморальные джунгли».

Алан Уильямс: «В перерывах между выступлениями парень знакомился в баре с очаровательной девушкой. Он заказывал выпивку, держал её за руку, шептал ласковые слова, потом договаривался провести вместе ночь и, возможно, думал, что – вот она, любовь. Через пару дней, проснувшись в одном из борделей, он вдруг обнаруживал свою подружку, торгующую собой через окно, одетую в кожаные трусики и размахивающую плёткой».

Гибсон Кэмп (ударник группы «Рори Сторм»): «Я это называл «университеты жизни». Это вместо того чтобы посещать нормальный университет. Конечно, ночные бабочки учили нас разным вещам, которыми мы вряд ли бы научились в окрестностях Ливерпуля».

Колин Мэнли (группа «Ремо Фо»): «Было забавно наблюдать за трогательными прощаниями, а потом стать свидетелем, как чья-то девушка держится за руки с музыкантом из следую­щей группы, только что прибывшей из Англии».

Пол: «Гамбург открыл нам глаза. Мы приехали туда детьми, а уехали… повзрослевшими детьми! Мы были просто детьми, вырвавшимися на волю. После Ливерпуля оказались в Гамбурге. Мы знали только Ливерпульских девченок. А в Гамбурге было иначе.

Мы пережили секс-шок, узнали девушек с Репербана и девушек классом повыше, которые появлялись только в выходные и уходили к десяти часам, потому что немецкая полиция устраивала Аусвайсконтрол (прим. – проверку документов).

Были и другие девушки, в стиле Репербана, исполнительницы стриптиза. Если ты знакомишься с девушкой, то она обязательно оказывалась стриптизершой. Вокруг нас были люди только такого рода. Ведь мы выступали поздно вечером. Так что, для тех, у кого раньше в жизни было не так уж много секса, а мы были именно такими, вдруг оказаться в обществе прожженных стриптизерш, которые, естественно, все знали о сексе, было настоящим открытием. Если прежде в твоей жизни не было секса, то нынешнее положение вещей должно было тебя полностью устраивать. Ведь здесь всегда можно было найти готовую просветить тебя подружку. Так мы прошли секс-крещение огнем. Секса там было в избытке, а мы словно с цепи сорвались».

Стриптиз в одном из ночных клубов на Сан-Паули, Гамбург 1960 г.

Ринго: «Нам было двадцать лет (по крайней мере, мне), мы ходили в стрип-клубы, и это было потрясающе. Сравнить это можно только с «Обнаженными во льду» в Ливерпуле, где в прозрачных плексигласовых кубах были спрятаны обнаженные женщины, и вдруг в Германии мы увидели все сразу. Я побывал, наверное, во всех клубах, ведь мы научились бодрствовать днем и ночью».

Джон: «Когда нам было спать, если мы играли, пили и знакомились?».

Пол: «Мы были простыми ливерпульскими ребятами и еще не знали, что нас могут выслать на родину. В Ливерпуле все девушки носили пояса целомудрия, как в эпоху Средневековья. Здесь же, в Гамбурге, все выставляли напоказ. И, похоже, знали, на чьей стороне преимущество. Это было все равно что узнать, каков пудинг, попробовав его. Девушки выглядели потрясающе, так что времени мы не теряли. Все они работали барменшами и ничем не походили на обычных милых девственниц, с которыми мы встречались раньше, а мы стремились, чтобы нас чему-нибудь обучили. Образование мы получили в Гамбурге. Это было нечто».

Стриптиз в ночном клубе «Калибри», Гамбург 1960 г.

Джордж: «В конце пятидесятых в Англии о таком можно было только мечтать. Все девушки носили бюстгальтеры и корсеты, сделанные, казалось, из закаленной стали. Добраться до них было невозможно. Снять с них все, не сломав рук, не удавалось. Помню вечеринки в доме Пита Беста или еще где-нибудь, эти бесконечные вечеринки, где я тискался с какой-нибудь девчонкой, сгорая от желания по восемь часов подряд, пока у меня не начинало болеть в паху, и так и не получал облегчения. Вот так бывало раньше. Времена были совсем не те.

С одной стороны, такое будет всегда – разные сексуальные желания, гормоны. А с другой стороны – нажим сверстников: «Как, ты еще этого не пробовал?». И ты начинаешь думать: «Пора попробовать и мне». А все вокруг хвастаются: «А как же, конечно, пробовал!». «А сиськи трогал?». «Трогал». «А мне удалось и пальцем!».

Конечно, в Гамбурге у меня не было стриптизерши. Я знаю, что Пит встречался с одной. В клубах выступали молоденькие девушки; мы были знакомы с несколькими, но в оргиях я не участвовал. Первый раз я занимался сексом в Гамбурге – можно сказать, под наблюдением Пола, Джона и Пита Беста. Мы все лежали на койках. Видеть они, конечно, ничего не видели, потому что я укрылся одеялом, но когда я кончил, они все заорали и начали аплодировать. Хорошо еще, что молчали, пока я трудился».

Пол: «Мы лежали тихо, отвернувшись лицом к стене, и притворялись спящими. К тому времени все мы уже успели набраться опыта, только Джордж немного отстал».

Алан Уильямс: «Остались у кого то ещё вопросы по поводу того, откуда к и без того невыносимым характерам «Битлз» и других ребят добавилась излишняя жёсткость после их пребывания в Гамбурге? Жизнь была такова, соглашались они. Такова была жизнь.

Это был процесс грубой закалки, текущий в той неуравновешенной, безумной атмосфере нескончаемых «колёс», выпивки и диких, шумных восторгов окружающих, переполнявших пабы и клубы в поисках забавных и чарующих развлечений, обеспечиваемых этими странными музыкантами с Мерсисайда.

Кое-кто из членов ансамблей – я не называю имён – воспылали реальной страстью к хорошеньким трансвеститам в клубах для геев. Вы скажете, что я неправильно использую слово «хорошенький», но я брошу вызов любому, кто объяснит мне, в чём разница между мужчиной и женщиной, если у мужчины/женщины огромные сиськи, ноги от ушей и персикового оттенка кожа. Среди ливерпульцев тоже было несколько парней, – и снова, я не называю никаких имён – которые одевались в женские одежды, чтобы получить максимальное возбуждение от общения с этими трансвеститами. Эти странные мужчины/женщины растили свои привлекательные бюсты путём инъекций силикона, либо принимая гормональные препараты. Им не составляло большого труда привести неразборчивых клиентов к мысли о том, что они встречаются с фантастически привлекательным женским существом. Затем, в критический момент соблазнённый клиент вдруг обнаруживал, что «она» в некоторых смыслах практически ничем не отличается от него самого. Порой было даже удивительно, насколько именно не отличается!».

Джордж: «Однажды к нам в гости из Ливерпуля приехал наш друг Берни. Он вошел к нам в клуб и заявил: «Я только что довел до оргазма одну классную пташку в сортире». Тут мы ему в ответ: «Это вовсе не пташка, Берни!».

Пол: «Мы объяснили Берни, что к чему. К этому времени мы уже все знали про клуб «Рокси». Там собирались первоклассные пташки с низкими голосами, которые называли всех «мой маленький шнадл пудль» – что-то вроде «голубчик». Поначалу мы ничего не понимали, но через несколько недель до нас дошло, что все они – геи. Некоторым из них мы нравились, потому что были молоды и выглядели неплохо. Тут и приехал обычный ливерпульский паренек Берни: «Ладно, ребята, вы только посмотрите на нее, это же класс!». Мы уже знали, что к чему, поэтому ответили: «Да, да, я был с ней, она потрясающая». На следующий день он пришел и сообщил: «Чума! Я сунул ей руку пониже, а у нее там болт!». Мы покатились со смеху. Мы взрослели, набираясь подобного опыта, и быстро привыкали к нему. Все наши деньги мы тратили на выпивку и вообще неплохо развлекались».

Джордж: «Весь район Репербана и Сан-Паули чем-то напоминал Сохо. Стоило выпить пива, развеселиться и начать гудеть с друзьями, как удержаться было уже невозможно. Мы жили в районе, где было все. Там были места, где собирались лесбиянки, но я там никогда не бывал. Или салоны, где женщины боролись в грязи; а были еще и трансвеститы и так далее. А мы только развлекались, играли рок-н-ролл и иногда шумели. В отличие от баек о нас, серьезные книги придают всему этому слишком большое значение».

Полина Сатклифф: «В своих письмах Стю писал: «С некоторых пор я стал тут получать знаки внимания не только от девушек, но даже от гомосексуалистов, которые называют меня очень красивым и привлекательным. Вы только представьте, я, комплексуя по поводу своей внешности и роста, считал себя дома просто уродцем. В Гамбурге ко мне относятся так, как если бы я был Джеймсом Дином. Я польщен. Не подумайте, что я имею дела с гомосексуалистами. Их тут не так много и они вполне безопасны. Им достаточно просто сидеть и смотреть на меня. Его письма, адресованные мне и Джойс, были гораздо более подробными и честными, чем те, что получала мать, которой он писал, в основном, о своем здоровье, о питании».

Алан Уильямс: «Я частенько зависал в компаниях трансвеститов. И это не было простым любопытством. Я всегда считал этих мужчин/женщин в высшей степени занимательными собеседниками, даже если при этом вы не собирались совать им пачку дойчмарок за постельные услуги. Им нравилось болтать и общаться в перерывах между клиентами.

Однажды со мной заговорила одна из «девочек», ростом шести футов четырёх дюймов, на высоких шпильках. На «ней» было дорогостоящее вечернее платье, украшенное блёстками и разрезом почти до верхней части бедра. Ноги были великолепны. Она выглядела соблазнительно – если вы не знали, что «она» – мужчина. Он/она обратилась ко мне: «Я знаю, ты Алан Уильямс, менеджер «Битлз»?». Она разговаривала на прекрасном английском. Они многому учились в постели, эти трансвеститы. Я внутренне напрягся. «Да, я их менеджер. Они хорошие ребята».

Мне стало интересно, что будет дальше. «Они прелестные мальчики», – протянула «она». Лучшие, согласился я. И ещё прекрасные музыканты. «Ты вышел поразвлечься?» – спросила «она», окидывая меня взглядом снизу доверху. «Как и все», – ответил я. «Я имею в виду, поразвлечься с такими, как я». «О, нет». «Я тебе не нравлюсь?». «Она» начинала становиться агрессивной, как многие из их компании, когда обнаруживали, что ты не считаешь их настолько уж привлекательными. «Мне не нравятся мальчики». «Я не мальчик». «Но и не девочка, точно».

«Она» была сложена словно каменная стена. С массивными плечами. Ничего особенного, если это было вам по нраву. «Она» начала злиться. «Не стоит казаться таким грёбаным умником», – сказала она, забыв о своём женственном образе. В принципе, его у «неё» и так было не очень много с самого начала. «Послушай, ублюдок, ты и твои разлюбезные «Битлз», я знаю их очень хорошо». «Возможно», – сказал я. В этом районе мальчики истоптали практически каждый уголок. Они любят шляться по окрестностям. «Да-да», – продолжала она, – «очень-очень хорошо». «Ты хочешь сказать, что ты с ними спала или что-то в этом роде?». «Догадайся сам, маленький гадёныш», – произнесла «она» надменно. Теперь «она» говорила как истинная ливерпульская леди.

«Не верю», – сказал я, бросаясь на защиту своих мальчиков. Я знал, что они бы не позволили себе такого. «Она» упомянула два из их имён. «Спроси их сам», – сказала «она». «Ни слова правды. Одна ложь». «Ты назвал меня лгуньей?» – «Она» нависла надо мной. Одним движением своей титьки «она» могла бы сбить меня с ног. Бруно вмешался и осадил её.

У него были большие связи в 4-м районе Гамбурга. «Она» это знала и мгновенно поменяла своё вызывающее поведение. Меня оставили в покое. Бруно любил такие места. Я же мог принимать их только в очень малых дозах. Никто из «Битлз» не мог позволить себе такого. Я выбросил эту мысль из головы. «Она» была просто гадким трансвеститом, пытающимся затеять ссору, решил я. В те времена в Гамбурге хватало порочных личностей».

Полина Сатклифф: «В Гамбурге между Джоном и Стю сложились очень близкие отношения. Даже после того, как ребята вернулись в Англию, а Стю остался в Германии, они писали друг другу длинные, до двенадцати страниц письма. Все эти письма исчезли. Все это время я догадывалась, что между Стю и Джоном были сексуальные отношения, но я не хотела травмировать нашу мать. То, что произошло между ними, было вполне естесственным: два одиноких молодых человека, нуждающихся в поддержке и нашедших ее друг в друге.

В книге Джеффри Джулиано он пишет, что во время той первой поездки в Гамбург, когда Пол, Джордж и Пит ушли повеселиться с местными девочками, Джон и Стю зашли в выпить в одно из заведений на Репербане. Там они изрядно нагрузились, и ощущение одиночества и неустроенности навалилось на них: «Что делают они, два художника, в этом месте?». Когда они вернулись к себе в комнату, там никого не было. Джулиано считает, что тогда между Стю и Джоном и произошла первая сексуальная связь. Стю спал на верхней полке двухярусной кровати, а Джон внизу. Через некоторое время Джон безмолвно залез на верхний ярус к Стю. Ему нужно было утешение и поддержка, которое незаметно перешло в сексуальные отношения.

Новая среда, в которую они погрузились в Гамбурге, вполне могла способствовать этому. Никогда раньше они не видели транссексуалов или трансвеститов, никогда раньше не жили в таком ритме, не употребляли стимуляторов. Все это могло подтолкнуть их таким отношениям. Если добавить к этому, насколько они были близки в эмоциональном плане. Возможно, что та среда, в которой они жили, расширила их границы и позволила почувствовать, что в этом мире приемлемо все. Если добавить к этому их эмоциональную близость и очень близкие отношения с Джоном, то я не удивилась бы тому известию, что они вступили в гомосексуальные отношения между собой.

Джеффри Дулиано ссылается на Дерека Тейлора, который занимался связью с общественностью с группой «Битлз», который в 1983 году так прокомментировал слухи о возможной гомосексуальной связи между Джоном и Стю. Он сказал, что об этом ему сказал сам Джон во время одного из своих «кислотных путешествий». Со слов Джона, «Стю был похож на хорошенького мальчика» и, учитывая то обстоятельство, что в Гамбурге ребята жили в условиях одновременной близости и разгульной декадентской жизни, это было вполне возможно. Тейлор допускает, что это был вполне неосознанный шаг. Я не думаю, что Джон был гомосексуалистом, хотя это само по себе и не так важно. Я допускаю, что он мог вступить в гомосексуальную связь в один из тех моментов, когда он терял над собой контроль. Стю тоже не был госмосексуалистом. Но он был исследователем, у него было яркое артистическое выражение, он занимался живописью, и его философское мировоззрение всегда было направлено на ломку стереотипов. Джон был харизматичной личностью, он обладал определенной силой и он любил и доверял Стюарту.

В Ливерпуле они тоже жили вместе, но Гамбург – это совсем другой город. Стимулирующие препараты, которые они там применяли, могли способствовать тому, что их эмоциональная близость и тяга к исследованиям подтолкнули их к близости. Возможно, это было несколько раз, а может один-единственный, когда им было особенно одиноко.

Долгое время я пыталась понять, в чем была причина неприязни между Полом и Стю? Возможно, Пол догадывался, какие отношения были между Джоном и Стю.

Происхождение мужского гомосексуализма, как предполагается, в основном вытекает из особенностей психологических отношений между отцом и сыном. Скажем, когда этих отношений не достаточно или когда появляется в некотором смысле, двойственное отношение к отцу со стороны сына. Я не знаю, насколько обоснованны такие теории, но давайте посмотрим на Джона как на мальчика, ищущего своего отца, желающий получить его любовь и внимание.

Наш отец первые семь лет Стю жил с нами. Он заботился о нас, сделал в саду детскую мебель. Мы чувствовали его заботу. Он был с нами. У Джона не было ничего подобного и это отразилось на его экстремальном характере поведения, который сопровождал всю его жизнь.

Филип Хартэс, преподаватель скульптуры в художественной школе, где учился Стю, сравнил Джона с «автомобилем, у которого отсутствуют тормоза» – очень подходящая метафора. Не исключено, что под влиянием наркотиков и алкоголя и при отсутвтии «тормозов» Джон вполне мог перейти границу и в сексуальных отношениях».

Стю и Джон (кадр художественного фильма).

Алан Клейсон: «[В своей книге] Полина Сатклифф намекает, что Стюарт и Джон занимались сексом во время первых гастролей в Герма­нии, но, если этот эпизод действительно имел место, она не может считаться свидетельницей. Источни­ком ее сведений была книга Джулиано «Леннон в Америке», а сам Джулиано мог лишь строить предпо­ложения».

Астрид Киршер: «Это настолько ужасно и настолько не соответствует истине, что, конечно, я бы знала об этом».

Пол: «С интимом у нас всегда были проблемы. Мы вечно заставали друг друга в такие моменты. Я входил и видел прыгающие вверх-вниз ягодицы Джона и девушку под ним. И это было в порядке вещей: ты входил, восклицал: «О, черт, извините!» – и выбегал из комнаты. Все было предельно просто, как у подростков: «Тебе не нужна комната? Я хочу перепихнуться». И ты приводил в комнату девушку. Вот почему мне всегда казались очень странными слухи о том, что Джон – голубой. Пятнадцать лет мы делили одну комнату вся наша жизнь была на виду, но никто ни разу не застал Джона с парнем. Думаю, будь Джон на самом деле геем, он не стал бы скрываться: выпив, он забывал обо всех запретах».

10 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Из дневника Джонни «Гитары» (группа «Рори Сторм и Ураганы»): «Нас пригласил Уилли, хотел, чтобы мы подписали продление контракта. Мы отказались. Получили дополнительно денег, отправил домой 80 марок».

Бэрри Майлз: «Алан Уильямс приехал в Гамбург. У «Битлз» были проблемы с выступлениями на сцене клуба «Кайзеркеллер», который был намного больше предыдущего: они выглядели замороженными восковыми фигурами».

Алан Уильямс: «Теперь происходила очень странная вещь. [До этого] «Битлз» жаловались на крохотные подмостки «Индры», стесняющие их движения. Но в «Кайзеркеллере», на гораздо более просторной сцене, они, казалось, примерзали к одному месту».

Бэрри Майлз: «Кошмидер пожаловался Уильямсу, который прикрикнул: «Устройте представление, парни!», и призвал их быть энергичнее».

Алан Уильямс: «Когда я приходил посмотреть на их выступление в «Кайзеркеллере», я кричал им на сцену: «Шевелитесь, ребята, давайте, покажите шоу! Двигайтесь! Подрыгайте ногами!».

Бэрри Майлз: «Кошмидер, кто не говорил по-английски, подхватил это, скандируя: «Мач шоу!». Потом, всякий раз, когда они замедлялись, или выглядели уставшими, Кошмидер подгонял их этим «Мач шоу!».

Алан Уильямс: «Немецкая аудитория переняла мои крики, и вскоре по всему Репербану разносилось ночным хоровым призывом: «Тафай шоу!». «Тафай» – это ближайший вариант произношениями немцами английского «давай». «Тафай шоу, «Битлз», тафай шоу, камрады!».

Полина Сатклифф: «В своем письме Кену Хортону Стю пишет: «Сейчас примерно шесть часов утра. Сел писать тебе письмо, потому что не могу заснуть, но я еще в состоянии прочитать написанное. Только что я принял решение, что в Рождество я упаковываю свои чемоданы и возвращаюсь в наш клуб – ну ты знаешь, старые джинсы и свитер, в руках альбом и карандаш. Я думаю, что если я вернусь, то смогу еще что-нибудь сделать для себя.

Возвращение назад немного меня пугает. Сейчас я тут приболел, у меня расстройство желудка и горло горит, один Бог знает, я дымлю как паровоз – до 40 сигарет в день. Моя подруга в Ливерпуле, – та, которой я пишу письма, – не написала мне ни строчки за последние две недели. В последнем письме, что она мне написала, она сообщила, что одна из девушек заявила, что беременна от меня. Как это ни смешно, но я впервые слышу, что я будущий отец.

Если бы я обладал более хорошим музыкальным слухом, я мог бы расставить по комнате пустые ведра разных размеров и во время дождя, так как с потолка в дождь капает, слушать что-то подобное музыке, а не те навевающие уныние звуки от падающих на пол и кровать капель дождя.

Было бы славно, если к Рождеству я бы смог вернуться домой. Скорее всего, что без гитары – если смогу, то я ее продам. Ты можешь, конечно, мне возразить, но если бы не ты (это мое мнение), по возвращению я был бы абсолютно одинок. У меня никогда не было друзей».

Гамбург 1960 г.

9 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Из дневника Джонни «Гитары» (группа «Рори Сторм и Ураганы»): «Начали в 3, закончили в 3».

Фляжка, которую Стюарт купил в Гамбурге для Джона в честь его двадцатилетия.

8 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Из дневника Джонни «Гитары» (группа «Рори Сторм и Ураганы»): «(Сб) Начали в 7.30, закончили в 5. Пошли перекусить, затем мы с Рори отправились в Ф… с Карлом. Очень большое место».

Джордж: «Когда мы переехали во второй клуб, то стали настолько популярны у завсегдатаев, что у нас ни разу не возникло проблем с гангстерами. Они никогда не пытались избить нас, потому что знали, что мы Битлз. «И кстати», они произносили «пидлз», что по-немецки означает «хер».

Джон: «Все произошло в Гамбурге. Там мы и раскрылись по-настоящему. Чтобы заводить немцев и развлекать их по двенадцать часов кряду нам приходилось трудиться. Мы никогда бы не раскрылись так, если бы остались дома. Нам надо было испробовать все, что приходило нам в голову в Гамбурге. Там было некому подражать. Мы играли то, что нам нравилось, а немцы глотали любую музыку, лишь бы она звучала погромче».

Гамбург 1960 г.

7 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Ики Браун (знакомый «Битлз» по Гамбургу): «Один раз девушка пригласила меня в «Кайзеркеллер», клуб, у которого была очень плохая репутация. Знаете, драки и все такое. Сначала я сомневался, идти или нет. Но когда я пошел туда, музыка захватила меня. И я понял, что это именно та музыка, которую я ждал».

Куно Друссе (знакомый «Битлз» по Гамбургу): «Гамбург создал «Битлз», а «Битлз» создали новую моду и новый мир».

Фрэнк Достал (группа «Раттлз»): «Это была очень-очень особенная группа. Иначе ты бы не ходил каждую ночь слушать эту группу. Ты невольно замечаешь, что ты ходишь только туда, чтобы послушать только эту группу. И слушаешь их не один раз, а слушаешь их несколько раз за вечер. А это означает, что они играют одни и теже песни несколько раз за одну ночь. И так каждый раз по-разному».

Гамбург 1960 г.

6 октября 1960 г.

Бэрри Майлз: «Выступление групп «Битлз» и «Рори Сторм и Ураганы» в клубе «Кайзеркеллер»».

Рик Хэрди (он же Рик Ричардз, группа «Джетс»): «Потом Кошмидер перевел «Битлз» в «Кайзеркеллер», и было очевидно, насколько они стали лучше. Теперь они были гораздо более профессиональными, но что мне запомнилось больше всего в тех первых выступлениях, это вид басиста Стюарта Сатклиффа, играющего и исполняющего старую песню Карла Перкинса «Спичечный коробок» (Matchbox). Он сильно отличался от остальных «Битлз». Оглядываясь назад, он казался чем-то вроде одинокой фигуры, и даже не был похож на других членов группы. Остальные «Битлз» были одеты небрежно и беспорядочно, в то время как Стюарт демонстративно старался выглядеть как Джеймс Дин. Не думаю, что был удивлен, когда он покинул группу. Я бы сказал, что это больше походило на неизбежность».

Гамбург 1960 г.