10 июня 1950 г.

Джордж Харрисон (последний ряд, пятый справа) в школе “Давдейл”.

20 мая 1950 г.

Джулия с Жаклин “Джеки” Дайкинс (родилась 26 октября 1949 года) возле дома Энн “Нэнни” Кэдуолладер (сестры Джулии).

24 февраля 1950 г

Луиза (сестра Джорджа): «Джордж рос в окружении заботы и всегда был в центре внимания».

Джордж: «У меня было счастливое детство, неподалеку жило множество родственников, близких и дальних. Часто по ночам я просыпался, выхо­дил из спальни, спускался вниз и видел собравшихся повеселиться людей. Вероятно, это были родители и один-два моих дяди (некоторые из моих дядей были лысыми; говорили, что лысины они заработали потому, что открывали двери пабов головой), но мне всегда было жаль, что в доме праздник, а я об этом ничего не знаю».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Ребёнком Джордж не выказывал ни малейшего интереса к музыке, во всяком случае, насколько помнят его родители».

Луиза (сестра Джорджа): «Но он всегда с удовольствием соглашался показать свой спек­такль, если его об этом просили. Он прятался за спинку стула и устраивал кукольный театр. У него были марионетки, изображающие разных зверей, и с их помощью он нам показывал разные пародии. Он был таким забавным и общительным, мы все его обожали».

Джордж: «О музыке я почти ничего не помню. Не помню, играла ли музыка на таких вечеринках или нет. Наверное, они всё-таки включали радио.

В те времена существовали детекторные приемники. Впрочем, не только они. Было и радио, работавшее от аккумуляторов, наполненных кислотой. Их надо было носить в магазин на углу и оставлять на перезарядку дня на три.

Мы слушали всё, что передавали по радио: ирландских теноров вроде Джозефа Локка, танцевальную музыку, Бинга Кросби и многое другое. Мама часто вертела регулятор приемника до тех пор, пока не удавалось поймать арабскую или какую-нибудь другую радиостанцию, и мы слушали её, пока шум не становился нестерпимым, а потом настраивались на другую волну.

Помню, в детстве я слушал пластинки моих родителей, всю старую английскую музыку из мюзик-холлов. Одна такая пластинка называлась “Шенанагги Да” – “Старый Шенанагги Да играет на гитаре…”. Но отверстие в пластинке располагалось не по центру, поэтому звучала она странно. Ну и какая разница! Ещё одна пластинка называлась “Огонь, огонь, огонь”. Слова были такие: “Почему все двигатели делают ‘чух-чух’? Это огонь, огонь, огонь”. Там было много других слов и звуковых эффектов, воспроизводивших шум двигателей и звуки толпы. Это была двухсторонняя пластин­ка на 78 оборотов. В конце одной стороны звучали слова: “Эй, переверните меня, и я спою вам ещё”. А когда пластинку переворачивали, припев продолжался, а потом шли ещё двадцать куплетов. Я не понимаю людей, которые заявляют: “Мне нравится только рок-н-ролл”, или: “Мне нравится только блюз”, или что-нибудь в этом роде. Даже Эрик Клэптон говорит, что на него оказала влияние песня “Убегающий поезд скрылся за холмом” (The Runaway Train Went Over The Hill). Как я писал в своей книге “Я, мне, моё”, к моим самым ранним музыкальным воспоминаниям относятся такие вещи, как “Одна тефтелька” (One Meatball) Джоша Уайта, а также песни Хоуги Кармайкла и многое другое. Я сказал бы, что даже дрянная музыка, которую мы ненавидели, – слащавые американские записи конца сороковых и начала пятидесятых вроде “Железная дорога проходит через дом” (The Railroad Runs Through The Middle Of The House) или английская песня “Я розовая зубная щетка, ты – голубая” (I’m a Pink Toothbrush, You’re a Blue Toothbrush), – так вот, даже она оказала на нас некоторое влияние, не важно, нравилось нам это или нет. Вся она каким-то образом живёт в нас, и мы при желании можем извлечь её в любой момент. Можно слушать какую-нибудь мелодию и думать, что она тебе не нравится и, значит, не оказывает на тебя никакого воздействия. Но человек – это то, что он ест, что видит, к чему прикасается, это запахи, которые он ощущает, и то, что он слушает. Музыке неизменно присуща трансцедентальность, поскольку она достигает в человеке таких глубин, достижения которых от неё не ожидаешь. Она способна затронуть тебя так, что объяснить это невозможно. Но ты продолжаешь думать, что она тебя не задела, и только через несколько лет она вдруг прорывается наружу. Думаю, нам, “Битлз”, повезло впитать все виды музыки. Мы просто слушали то, что передавали по радио. Это был основной источник музыки в те времена.

У моего старшего брата Гарри был портативный проигрыватель для пластинок на 45 и 33 оборота. Он мог проиграть целую стопку из десяти пластинок, хотя у Гарри их было всего три. Он аккуратно хранил их в конвертах, одной из этих пластинок была запись Гленна Миллера. Уходя куда-нибудь, Гарри приводил проигрыватель в порядок, аккуратно складывал шнуры и штепсели и никому не разрешал пользоваться им. Но едва он уходил, мы с братом Питом обязательно включали его.

Мы слушали всё подряд. Когда мой отец был матросом, он купил в Нью-Йорке и привёз домой заводной граммофон. Корпус был деревянным, дверцы открывались; за верхними скрывался громкоговоритель, а снизу хранились пластинки. Там же были и иглы в жестяных коробочках.

Ещё отец привез из Америки пластинки, в том числе запись Джимми Роджерса “Поющий кондуктор” (The Singing Brakeman). Это был любимый певец Хэнка Уильямса и первый исполнитель песен в стиле кантри, которого я услышал. У него была уйма таких песен, как “Ожидая поезд” (Waiting For A Train), “Голубой йодль 94” (Blue Yodel 94), “Голубой йодль 13” (Blue Yodel 13). У моего отца была его пластинка с записью “Ожидая поезд”, она и побудила меня взяться за гитару.

Позднее появились такие певцы, как Биг Билл Брунзи и флоридский исполнитель кантри-энд-вестерна Слим Уитмен. Он превратил в настоящие хиты мелодии из фильма “Розмари”. Первым, кого я увидел с гитарой в руках, был Слим Уитмен. Сейчас уже не помню, было это по телевизору или на фотографии в журнале. Начиналась эпоха гитар».

Джордж на презентационном дне в школе “Давдейл”.

Шон О’Махони (редактор ежемесячного журнала для поклонников “Битлз”): «В ливерпульской школе “Давдейл” он был фанатиком спорта. Он убежден, что мог бы достичь в спорте довольно высоких результатов».

Стэн Уильямс (учился в школе “Давдейл” вместе с Джоном Ленноном, Айвеном Воном и Джорджем Харрисоном): «У меня есть фотография со спортивного мероприятия в школе “Давдейл”, где Джордж стоит рядом с нашим общим приятелем Эшли Томом. Джордж учился с Эшли, они были на год младше меня, и Эшли часто ходил в дом Джорджа в муниципальном поместье Нью-Спик. У миссис Харрисон для Эшли был гарантирован чай с яйцом и чипсами, который его собственная мама не потрудилась бы приготовить для него. Конечно, я видел Джорджа в школе, но он был тихим мальчиком, и именно благодаря Эшли я узнал о нём больше. Они с Эшли гуляли в сельской местности графства Чешир, в окрестности жилого района Спик, или на побережье Оглет, где они гуляли среди коряг и мусора, выброшенных на берег Мерси. Джорджу нравились личные отношения и неспешные разговоры, как рассказал мне Эшли».

23 февраля 1950 г.

Ливерпуль, Дьюк-стрит, 23 февраля 1950 г.

21 февраля 1950 г.

Ливерпуль, 21 февраля 1950 г.

17 января 1950 г.

Мужчина разговаривает с продавцом газет на Лезер–лейн, Ливерпуль, 17 января 1950 года.

2 января 1950 г.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «От родителей ему достался чуткий слух на популярную музыку, и ещё в детстве, слоняясь по дому, он напевал “Отпусти его, позволь ему жить, как он хочет” (Let Him Go, Let Him Tarry) – ирландскую народную песню, возрожденную в 1945-м, когда её исполнила Джин Симмонс в фильме военных лет “Путь к звёздам”».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Что касается музыкальных способностей Джона, то у него был действительно хороший голос. Он часто пел в хоре церкви святого Петра в Вултоне, вместе со своим другом Найджелом Уолли – чей отец был полицейским, что радовало тётю Мэри, ибо она полага­ла, что Найджел оказывает на Джона хорошее влияние. Хотя Джон своём белом хоровом одеянии и смахивал на ангела, но постоянно устраивал клоунаду, что заставляло других мальчиков хихикать».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Хотите верьте, хотите – нет, но тогда Джону ничто не нравилось больше, чем поездки в церковь по воскресеньям. Его необычайно восхищала торжественная атмосфера в Святом Петре: она служила Богом данной рапирой для его неистощимого юмора и проделок. И если он не сеял смуту среди своих ребят по хору или не крал виноград, предназначенный для праздника Дня урожая, то просто заливался глупым смехом во время несения службы, что делал и я, особенно, когда он начинал импровизировать своими контрапунктами в гимнах и ритуальных обрядах».

Джон: «С раннего детства я был музыкальным и до сих пор удивляюсь тому, что этого никто не замечал и ничего не предпринимал, – может, потому, что это была непозволительная роскошь».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «К сожалению, наши знакомые по посещению церкви (не говоря о духовенстве) не испытывали восторгов от его распрекрасных проделок, и после бесчисленных предупреждений и Джону, и мне запретили участвовать во всем упомянутом. Насколько мне известно, мы были первыми прихожанами в истории церкви Святого Петра, которых удостоили такой чести. И, тем не менее, ни мои родители, ни тетушка Мими, не были восхищены нашими “достижениями”. Моим родителям, в общем-то, не было дела до Джона, они просто считали, что он оказывает дурное влияние. А тётушка Мими, которая всегда питала иллюзии о том, что её племянник не может быть инициатором какого-то плохого поступка, в свою очередь, убеждала себя, что именно я сбиваю Джона с пути истинного. Конечно, по-нашему с Джоном мнению, и я, и он являли собой образец благотворного влияния, но этим мнением никто не интересовался».

Мими: «Я собиралась учить его музыке ещё в раннем детстве, хотела, чтобы он брал уроки игры на фортепьяно или на скрипке. Но он ни в какую не соглашался. Всё, что было связано с уроками, отвращало его. Он хотел немедлен­ных результатов, не требующих никаких усилий».

24 декабря 1949 г.

Ринго: «У меня были кое-какие игрушки. Так, на Рождество мне подарили апельсин и старую картонную коробку. Нет, конечно, это не совсем правда: я получал такие подарки, какие только могли позволить себе мама, мои дяди и тёти. Мне всегда доставался пакетик конфет и какая-нибудь маленькая игрушка. Но я вечно обменивал игрушки. Мне хотелось чего-то другого. Когда кто-то подарил мне замечательный химический набор, я обменял его на что-то другое, и кое-кто из моих родных был явно разочарован. Я никак не мог остановиться на чём-то. У меня была небольшая коллекция марок, я собирал автомобильчики “Динки”, но больше всего мне нравилось меняться. В конце концов, я раздал все свои коллекции.

А иногда я ставил маленькие пьесы или устраивал на заднем дворе зоопарк. Там в банке из-под варенья жил паук. Никаких львов или тигров, конечно, не было – только местная живность. Однажды у нас появилась шкура гепарда, опять-таки привезённая моряком. Вход стоил полпенса. Бывало, что вход ничего не стоил, зато выход – целый пенни. Или же приходилось прыгать со стены, пользуясь зонтом вместо парашюта. В общем, если можно было заработать хоть пенни, мы это делали».

Ринго: «Я собирал автомобильчики “Динки”» (на снимке: игрушечные автомобильчики фирмы “Динки” 1949 года выпуска).

Алан Клейсон (автор книги “Ринго Старр”): «В первый раз Ричи напился до беспамятства в девять лет».

Ринго: «Я ползал на четвереньках, до того я нажрался. У одного из дружков моего отца было много бутылок, которые он припрятал на Рождество, ну вот мы и решили всего попробовать. После этого я мало что помнил».

Алан Клейсон (автор книги “Ринго Старр”): «Элси, которую всё происшедшее повергло в ужас, утверж­дала, что даже понятия не имела о том, что Ричи по­купал на свои обеденные деньги».

Ринго: «[Я покупал] немного жареного картофеля и кусочек хлеба, а оставшееся откладывал на ярмарку и кино».

11 ноября 1949 г.

Улицы Ливерпуля, Мерсисайд, 11 ноября 1949 года. Фото Берта Харди.

26 октября 1949 г.

Синтия: «У Джулии и Дайкинса было две дочки – Джулия Бэрд, урождённая Дайкинс, родилась 5 марта 1947 года, и Жаклин (“Джеки”) Дайкинс, родилась 26 октября 1949 года (прим. – третья дочь Джулии – Виктория/Ингрид, родилась 19 июня 1945 года от Таффи Уильямса)».

Джулия Бэрд (сводная сестра Джона Леннона): «Я не помню того времени, когда его [Джона] с нами не было. Помню, когда моя младшая сестра Джеки появилась в доме. Я это помню. Я на два года старше сестры, а когда появился он, мы жили в доме с тремя спальнями. И у моей сестры была маленькая спальня. У малышки. А у меня большая. Рядом со спальней наших родителей. И у них была большая спальня. А когда появился Джон, то Джеки… у меня была двуспальная кровать, и Джеки спала вместе со мной. А Джону досталась её комната. То есть, её комната стала комнатой Джона. И я помню его в школьной форме. В белой форме для игры в крикет. Помню его маленьким мальчиком. То есть, маленьким, но я же на шесть с половиной лет младше Джона. Так что мы говорим о маленьком подростке. Он был маленького роста. Он не был высоким мальчиком».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «После окончательного разрыва с Джулией, Фредди полтора года скитался по морям, залечивая сер­дечные раны. Совершив путешествие в Новую Зеландию, он вернулся в Англию. Наступил декабрь 1949 года, до Рождест­ва оставалась неделя. Фредди решил встретиться с Джулией. Но какой прием его ожидал? Находясь в Лондоне, Фредди за­ливал тоску выпивкой. Однажды, пошатываясь от выпитого, он проходил по Оксфорд-стрит, когда внезапно заметил в од­ной из витрин великолепный манекен с золотисто-каштано­выми волосами, напомнивший ему Джулию. Без малейшего колебания он разбил стекло, подхватил манекен и пустился с ним в безумный танец. Фредди был арестован и предстал пе­ред судом, который присудил ему штраф в размере 250 фун­тов – это было значительно больше того, что рабо­чий мог заработать за год, – или полгода тюрьмы. Не имея возможности раздобыть такую сумму, он очутился в камере.

Из тюрьмы Фредди написал Мими. Думая, что его сын живет с Джулией, он просил свояченицу помочь ему вернуть Джона. Мими коротко обрисовала ситуацию и обвинила его в том, что он опозорил семью. Она всегда презирала Фред­ди, а теперь увидела в нем ещё и злую силу, способную раз­лучить её с Джоном. И тогда она предупредила его, что если он сделает попытку увидеться с, ребёнком, она расскажет Джо­ну, что его отец рецидивист. Фредди Леннон потерял по­следнюю надежду.

Из тюрьмы он вышел конченым человеком. Тюремное заключение перечеркнуло для него всякую возможность вернуться в торговый флот, службе в котором он посвятил шестнадцать лет жизни. Известие о смерти матери, дошедшее до него как раз в этот момент, окончательно сокрушило его. В возрасте тридцати двух лет он сгрёб в морской рюкзак свои нехитрые пожитки и отпра­вился бродяжничать, соглашаясь, чтобы выжить, на любую работу. Чаще всего он оказывался на кухне какой-нибудь гостиницы за отдраиванием кастрюль».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Фредди тем временем всё ещё питал надежды снова увидеть сына. В книге воспоминаний, изданной уже после его смерти, он писал, что в 1949 году расспрашивал Мими о Джоне, которому в ту пору было восемь. Но Фредди тогда только вышел из кутузки, где отсидел полгода за то, что по пьяной лавочке раздолбал витрину в лондонском Вест-Энде, и Мими не собиралась смотреть, как все усилия, потраченные ею на Джона, пойдут прахом. Она ответила, что Фредди “разрушил” свою жизнь, “позорит” свою семью, и, если он когда-нибудь попытается вернуться в жизнь сына, она расскажет Джону, что его отец – закоренелый уголовник. До Фредди дошло. Обратной дороги ему не было. На флот он не мог вернуться из-за судимости, хоть преступление и было мелким; найти другую стабильную работу ему было трудно, и он побрел куда глаза глядят».