7 августа 1954 г.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «В то лето нам с Джоном довелось увидеть ещё более эффектное зрелище в Фостерских полях [чем обнаженная грудь годом раньше]. К тому времени строители и оборзелый сторож ушли со сцены и в домах у подножия холма появились несколько жильцов, и среди них – сержант полиции и его пышногрудая жена-блондинка.

В остальном же эти обширные строения оставались нетронутыми, и мы с Джоном по-прежнему считали их своей вотчиной. Кроме того, со склона холма мы могли беспрепятственно разглядывать огороженные заборами лужайки новых жильцов – и в одни прекрасный день увидели жену сержанта – без лифчика! – загоравшую в саду за домом и наивно не замечавшую наблюдателей, притаившихся неподалеку.

Остаток этого дня мы с Джоном пролежали в высокой траве, лаская свои многоуважаемые органы и с нежностью разглядывая полную грудь этой женщины и детально обсуждая, что бы мы хотели с ней делать. Вскоре это стало обычным занятием: эта роскошная и очень “тактичная” дама имела привычку, о чём мы с радостью узнали, раздеваться, если в Мерсисайде выдавался погожий день. Ясное дело, после этого у нас с Джоном появился ещё одни стимул к посещению Фостерских полей, если погода казалась “благоприятной”, и нередко мы бывали вознаграждены созерцанием солнцелюбивой жены сержанта полиции.

По ходу дела, я также узнал о необычайных сексуальных потенциях Джона. Зачарованный этими гипнотизирующими грудями, Джон мог запросто эякулировать три-четыре раза подряд. Хотя обычно оргазм у него наступал быстро, способность к быстрому повторению эрекции делала маловероятными какие-либо серьёзные проблемы в дальнейшей жизни. Во время одного из наших посещений Фостерских полей, я поспорил с ним на “десять оргазмов подряд”, предложив в качестве награды неограниченное пользование телевизором нашей семьи (как будто он был моим и предназначался для подобных целей!). Джон клюнул на этот соблазн, но смог кончить “всего” 9 раз, освободив меня, таким образом, от выполнения своего сомнительного обещания».

5 августа 1954 г.

Ливерпуль, 5 августа 1954 г.

20 июня 1954 г.

Джордж: «Я покидал школу “Давдейл” с сожалением. Директор, Поп Эванс, сказал нам, что мы, конечно, чувствуем себя теперь боль­шими и умными мальчиками, но в следующей школе мы снова станем малышами. Что за бессмыслица! Потратить столько сил, чтобы стать большим, и всё напрасно!».

18 июня 1954 г.

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Проучившись год и получив по латыни 90 баллов. Пол остыл к учебе».

Пол: «Мой отец был страстным любителем кроссвордов и часто советовал нам, детям, разгадывать кроссворды, чтобы поупражняться в написании слов. Сам он слишком рано бросил школу и занялся самообразованием. Он учил меня словам, которые больше никто не знал; я был единственным учеником в нашем классе, умевшим правильно написать слово “флегма”. На работе отцу часто приходилось встречаться с людьми, на которых он смотрел снизу-вверх, поэтому они с мамой верили в важность учебы и самообразования. Думаю, именно им я обязан своими амбициями. Но тем не менее папа был отличным человеком, движимым лучшими побуждениями, бодрым и энергичным. Сам он мало чего добил­ся, но был честолюбив, как и мама. Поскольку она работала медсестрой, мы с братом мечтали стать врачами, но никогда не достигли бы этой цели из-за лени. В таком окружении я вырос».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Ребёнком Пол не проявлял к музыке особого интереса. Его и Майкла в детстве пытались учить игре на фортепиано. И Майкл, и Пол взяли два или три урока игры на фортепьяно, но тем дело и кончилось».

Джим Маккартни: «Мы сделали ошибку, что на­чали учить их музыке летом. Учитель приходил к нам домой, а в дверь беспрерывно стучали ребятишки и звали Пола и Майкла выйти погулять. Тогда я заставил сыновей ходить к учителю до­мой, но это продолжалось недолго».

Пол: «Мой отец был музыкантом-любителем. Папа играл на трубе, пока у него не выпали зубы. Позднее он попытался перейти на кларнет, но потерпел неудачу. Мы смеялись над ним. Дома он играл на пианино и у меня остались восхитительные детские воспоминания, как я лежу на полу и слушаю его игру. У нас в доме всегда было пианино – инструмент с великолепным звуком, который и сейчас стоит у меня. Я слушал, как папа играет “Колыбельную листьев” (Lullaby Of The Leaves) – эту мелодию я до сих пор очень люблю – или музыку эпохи Пола Уайтмена (его любил сам отец) – такие старые песни, как “Лестница в рай” (Stairway To Paradise).

По сей день я сохранил глубокую привязанность к пианино, пожалуй, унаследованную от отца. Наверное, это заложено в генах. Он играл на пианино с тех пор, как я родился, и до того, как я присоединился к “Битлз”. Сразу ясно, откуда и что у меня взялось, стоит послушать такие старые вещи, как “Спотыкаясь” (Stumbling), необычайно красивую мелодию. Папа объяснил, чем она хороша; он сам дал мне музыкальное образование. В школе у нас никогда не было уроков музыки. А папа всегда обращал мое внимание на такие композиции, как, скажем, чередование аккордов в начале “Лестницы в рай”. Позднее он уговаривал нас, “Битлз”, разучить эту песню, а мы отвечали: “Папа, ‘Лестница в рай’? Ну ты что!”».

Джим Маккартни: «Пол никогда не проявлял интереса к моей игре, но обожал слушать музыку в наушниках, лежа в кровати».

Пол: «Тогда мы слушали всё, что передавали по радио, потому что радио в то время было для нас всем».

Тамара Воробьева (автор книги “История ансамбля ‘Битлз’”): «Но уроки музыки для Пола не прошли даром. Пол быстро научился подбирать на пианино песенки. Отец показал ему, как гармонизовать мелодии, и Полу это понравилось».

Пол: «Помню, к отцу часто приходил один знакомый, и папа всегда говорил: “Вот он действительно умеет играть”. Этого знакомого пианиста звали Фредди Риммер. Позднее я разговорился с ним, и он объяснил, что вовсе не считает себя великим. Но в детстве мне казалось, что он берет особенно насыщенные, сочные аккорды, каких я ещё никогда не слышал. Он играл некоторые песни из репертуара моего отца, “Чикаго” и многие старые джазовые композиции. Их интересовали забавные музыкальные заставки, а они об этом не подозревали.

Папа был неплохим пианистом-самоучкой, но, поскольку его никто не учил играть, он всегда отказывался учить меня. Я просил: “Поучи меня немножко”, а он отвечал: “Если хочешь учиться, учись, как полагается”. Это старое правило: хочешь что-нибудь уметь – найди учителя. Я был бы только рад, если бы моим учителем стал папа, но я понимал, почему он отказывается. В конце концов, я научился подби­рать мелодии на слух, как делал он. Потом я взял несколько уроков, но с этим у меня всегда возникали трудности – в основном потому, что я не был знаком с учительницей и чувствовал себя не в своей тарелке в доме пожилой дамы, где всё дышало старостью. Мне от этого становилось неловко. Я был ещё совсем ребёнком. Мне нравилось то, что она показывала мне, но потом она начинала перечислять задания на дом: “К следующей неделе вам придется выучить это и это”. Мало того, что мне приходилось сидеть на уроках, так мне ещё и задавали домашние задания! Это была настоящая пытка. Я терпел её четыре или пять недель, а потом домашние задания стали настолько трудными, что я не выдержал. Я так и не научился музыкальной грамоте и чтению нот, но смутно подозреваю, что это умение могло бы многое изменить в моей жизни.

Папа твердил: “Учись играть на пианино, тогда тебя будут приглашать на вечеринки”. Сам он всегда играл в Сочельник – в этот праздник наша семья устраивала большие вечеринки. Праздников лучше, чем эти, я не помню, в такие дни все мы собирались вместе.

Нам, детям, позволяли помогать, стоя за “стойкой бара” – несколькими ящиками, приставленными к столу. Нам объясняли, что если кто-нибудь попросит “джин с тем самым”, это значит джин с мартини, а если “чёрный ром” – это значит ром с черносмородинной наливкой. Нас учили всему: “Если попросят пива, наливайте его вот из этого бочонка, а если некрепкого вина – оно стоит вот здесь”. И это было здорово, потому что все веселились напропалую. Старый дядя Джек, страдающий одышкой, говорил: “Ладно, сынок, а вот это ты слышал?” – и рассказывал уморительные анекдоты. Эти анекдоты были для меня настоящей находкой, чем-то вроде золотых слитков. Не припомню, чтобы дядя Джек когда-нибудь выдавал плоскую шутку, его рассказы всегда вызывали смех. Обычно они с дядей Гарри напивались вусмерть. А в полночь в дом дяди Джо в Эйнтри приходил волынщик, его сосед, и это было чудесно, очень по-домашнему.

Когда я разговаривал с Джоном о его детстве, я осознавал, насколько лучше мне жилось. Наверное, именно поэтому я вырос таким открытым и в особенности таким сентиментальным. Я не прочь быть сентиментальным. Мне известно, что многие считают это недостатком. А я воспринимал сентиментальность, напротив, как достоинство.

На новогодних вечеринках по традиции играл мой отец. Я стал подменять его, только когда он заболел артритом и больше не мог играть подолгу. Джек Олли, пожилой мужчина, женатый на моей кузине, приносил для меня пинту пива и ставил кружку на пианино. Он стоял, слушал мою игру, попивал из своей кружки и повторял: “Неплохо, неплохо… мне нравится”. Больше он ничего не говорил, зато покупал мне выпивку.

В мой репертуар входили песни “Красная малиновка” (Red Robin) и “Луна в Каролине” (Carolina Moon), но я играл их не сразу. Мой замечательный дядя Рон подходил и говорил: “Хорошо играешь, сынок. А ты знаешь ‘Луна в Каролине’?”. Тут я отвечал: “Да”. Он продолжал: “Так вот, не играй её, пока я не попрошу. Я дам тебе сигнал”. Я ждал, пока все не развеселятся. И когда вечеринка была уже в разгаре и создалась подходящая атмосфера, часов в одиннадцать, дядя подходил ко мне и похлопывал по плечу: “Ну, сынок, давай”. Как только начинала звучать “Луна в Каролине”, все разражались радостными криками. Дядя оказывался прав: всему своё время. Мне приходилось играть часами, это была отличная тренировка, большая замечательная практика».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Как и большинство его друзей, Пол тогда начал следить за эстрад­ной музыкой. Первый концерт, который он по­сетил, состоялся в ливерпульском театре “Империя”, – выступала группа Эрика Деланея. В ту пору Полу было двенадцать лет».

4 июня 1954 г.

Ливерпуль, Прескот-роуд, 4 июня 1954 г.

20 мая 1954 г.

В этот день поступил в продажу сингл Билла Хейли с песней “Рок круглые сутки” (Rock Around The Clock). Так как фирма “Декка” в США не имела никакого отношения к фирме “Декка” в Англии, там он был выпущен фирмой “Брансвик”. После выхода пластинки, музыкальный обозреватель “Журнал Джаза” написал следующее: “Скачкообразный блюз относительно неизвестной цветной группы. Блюз Билла Хейли выкрикивается достаточно эффективно, заимствуя некоторые трюки Джоша Уайта. Группа играет в стиле современного свинга Гарлема”.

14 мая 1954 г.

Ринго: «Когда я попал в больницу во второй раз [в конце 1953 года], там работали монахиня сестра Кларк и медсестра Эджингтон. В тринадцать-четырнадцать лет у меня начался период полового созревания, и, когда медсестры целовали нас перед сном, это по-настоящему волновало: “Не поцелуете меня на ночь?” – и многие из них по-настоящему целовали меня. Все они были ещё молоды (во всяком случае, не стары), им было лет по восемнадцать-двадцать. Но монахинь мы никогда не просили поцеловать нас».

Ринго: «Это я в больнице, второй раз, заметьте. С туберкулезом, мы просто сидели в этом парке, на отгороженной лужайке, и дышали свежим воздухом, потому что, откуда я родом, он был не очень свежим. В том районе было много туберкулезников, и раньше до стрептомицина они просто сидели в общей комнате и умирали, у кого он был. Это был простой выход, потому что они не могли их вылечить. Это сиделка Эджи. Она была очень значимой для всех нас». 

Ринго: «Большую палату разделяла перегородка, в одной половине помеща­лись девочки, в другой – мальчики. Между нами часто вспыхивала бурная страсть. По ночам мы пробирались в палату для девочек и надолго оставались там. Я проводил в той палате многие часы, стараясь потрогать чью-нибудь грудь. Ну а поскольку все мы были больны туберкулезом, то бациллы передавались друг другу с лёгкостью. У нас появлялись подружки, но ненадолго, потому что, когда кому-нибудь становилось лучше, его сразу увозили из города. Так мы взрослели, и взрослели мы очень медленно.

Чем только меня не пытались за­нять – даже вязанием. Из папье-маше я сделал большой остров и ферму с массой животных. В больнице у меня вышла драка с одним парнишкой. Он совсем свихнулся – трахнул меня по рукам тяжеленным подносом, чудом не раздробил мне пальцы.

Играть на барабанах я начал в больнице в 1954 году, где нас немного учили музыке, чтобы хоть чем-нибудь занять. Учительница приходила с огромным мольбертом и листом картона, на котором были нарисованы символы инструментов. Были нарисо­ваны на бумаги большие ноты – зелёные, жёлтые, красные, где крас­ные обозначали большой барабан, желтые – тарелку.

Она раздавала нам ударные: треугольники, бубны, барабаны. Потом она показывала на жёлтый значок – и звучал треугольник, потом на красный – и слышался стук барабана. Я играл, только когда мне давали барабан. Мне дали барабан, и я отказывался играть на чём-либо другом. Я не хотел ни треугольник, ни тамбурин. Орал: “Дайте барабан!”.

Играл и в больничном оркестре. Сначала я стучал катушками из-под ниток по шкафу рядом с кроватью. Я провёл в постели десять месяцев – это долгий срок, поэтому я старался развлечь себя чем-нибудь – барабанами, вязанием. Именно там я и начал играть по-настоящему. С тех пор я уже не мечтал ни о чем другом. Мне хотелось только одного: иметь барабаны».

На втором плане: Риччи и Элси Старки.

Ринго (из интервью журналу “Роллинг Стоун”, апрель 2015): «Мне всегда казалось, что у меня было отличное детство. Мама раз в неделю ехала на двух автобусах и переправлялась на пароме через реку Мерси, чтобы меня навестить. А психолог сказал мне: “А звучит так, будто вас бросили родители и вы выросли в трущобах”».

13 мая 1954 г.

Ливерпуль, 13 мая 1954 г.

Возле дома на Сент-Эндрюс-Гарденс, 13 мая 1954 года.

7 мая 1954 г.

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Чтобы поддержать и развлечь мальчика [Риччи Старки], [отчим] Гарри записал его в клуб болельщиков “Арсенала”. Тоже неизвестно почему. Сам Гарри был невысокого мнения об этой команде и всю жизнь страстно болел за “Вест Хэм”».

Гарри Грейвз: «В то время “Арсенал” бли­стал, и я подумал, что парню это должно понравиться».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Когда Риччи находился в больнице, в Ливерпуль случайно заехал менеджер “Арсенала” Том Виттекер. Гарри написал Тому, как было бы мило с его стороны, если бы знаменитый менеджер навестил одного из своих юных и преданных болель­щиков, лежащего в больнице. Мистер Виттекер не смог наве­стить Риччи, но написал ему ласковое письмецо, которым, по словам Гарри, Риччи очень дорожил. Теперь, правда, он вообще ничего не помнит не только о письме, но и о клубе болельщиков “Арсенала”.

Однако Риччи хранит самые благодарные воспоминания о Гарри с того момента, как впервые увидел его. “Он приносил мне кучу американских комиксов. Гарри – замечательный человек. Когда они с мамой ссорились, я всегда был на его сто­роне. Мне казалось, что она им верховодит, и мне было жалко Гарри. От него я научился быть мягким. Понял, что никогда не нужно применять насилие”».

Том Виттекер.

2 мая 1954 г.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Джон был ненасытным читателем, но его постоянно позорили на уроках литературы и языка, потому что поглощаемые им книги редко совпадали с программным предписанием. Помимо Ричмэла Кромптона, его любимыми писателями были Эдгар Аллан По, Джеймс Тарбер, Эдвард Лир, Кеннет Грэхем (его знаменитый “Ветер в ивовых кронах”), Роберт Стивенсон, особенно “Остров сокровищ”, и Льюис Кэрролл – его “Алиса в Стране Чудес” и “Алиса в Зазеркалье” были для нас чем-то вроде Библии. Джон декламировал мне стихотворение “Бормоглот”, по крайней мере, раз триста. Пределом желаний Джона с раннего возраста было написать однажды собственную “Алису”.

Даже в буйные дни учебы в “Куорри Бэнк” Джон постоянно писал и рисовал, но неизменно превращал все свои таланты в инструмент для проделок и проказ. Во время урока он, делая вид, что записывает и думает, на самом деле неистово стихоплётствовал и чиркал на бумаге. Как только учитель поворачивался спиной, он подбрасывал своё творение мне, особенно когда хотел отвлечь моё внимание во время математики, моего любимого предмета, который Джон ненавидел больше всего. Его спонтанные произведения начинались иллюстрированной стилизацией под Льюиса Кэрролла и похабными стишками и рисунками и кончались карикатурами на учителей, ведущих урок. Я неизменно взрывался хохотом и тем самым навлекал весь гнев учителя на себя.

– Это просто гениально, Джон, – твердил я ему. – Тебе надо написать в таком духе целую книгу.

– Ну ладно, так и быть, – согласился он в конце концов. – Я попробую каждый вечер после школы писать по куску.

После этого каждое утро Джон приносил в школу новый рассказ или стихотворение, красиво записанные и проиллюстрированные в специальной тетради, которую он позже назвал “Ежедневный вой”».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Джон мог легко справиться с домашним заданием, но только если оно было интересным. Ему всегда нравился английский. “Когда мне было тринадцать, а может, четырнадцать, нам задали книгу по английской литературе, – любил он вспоминать. – То ли Чосер, то ли кто-то вроде, помню, мы все думали, что это полный отпад. Вот потом я начал писать что-то в том же духе. Так, ерунда для друзей, посмеяться”.

Это “что-то” превратилось в “Ежедневный вой” – его собственную газету, серию тетрадок, которую он будет оформлять по вечерам вместо домашней работы. Тщательно спланированная, написанная аккуратным почерком, его газета была полна небольших абсурдистских историй, анекдотов, стихов, проиллюстрированных карикатурами (причём во многих он весьма нелестно изображал учителей, и даже тех, кого, в общем-то, любил).

Откуда взялась эта страсть рисовать уродов? Он никогда этого не объяснял. Наверное, он и сам не знал, хотя продолжит рисовать их и в зрелые годы. Для четырнадцати лет он обладал заметным мастерством и умением подмечать детали – это ясно проявлялось в его рисунках. И если учесть его язвительный юмор и интерес к злобе дня, возможно, он мог бы задуматься о карьере карикатуриста».

Джордж: «Джон был наделён способностью писать, рисовать и говорить – особенно смешное. Ещё в школе “Куорри-Бэнк” он написал книгу “Ежедневный вой”, довольно большую, размером с годичный выпуск комиксов “Бино”. Это было нечто вроде газеты с шутками и карикатурками – школьный юмор, но очень неплохой и с забавными иллюстрациями. Всё это легко давалось Джону».

Лен Гарри (одноклассник Пола Маккартни в Ливерпульском институте, будущий участник группы “Куорримен”): «У него была такая тетрадка, сборник карикатур. Насколько я сейчас помню, он назывался «Ежедневный вой». И там он рисовал карикатуры на своих учителей из той школы, в которую он ходил. И я подумал: «Да, у него есть чувство юмора». Похоже, парень что надо!».

Род Дэвис (одноклассник Пита Шоттона, Айвена Вона и Найджела Уолли): «Это было, действительно, хорошо. Это было великолепно!».

Джулия Бэрд (дочь Джулии, сводная сестра Джона Леннона): «Я помню эти “Ежедневные хохмы”, я помню, что он занимался этим. Это были записи Джона, его ежедневник. И он писал, рисовал всё тушью на белых страницах. Он не любил цвет. Но если бы он захотел стать художником, то ему, так или иначе, пришлось бы пользоваться разными красками. А ему нравилось только чёрное и белое. И он рисовал густой чёрной тушью. А из ручек он признавал только ручки с перьями для чистописания. И я помню, как он рисовал, и когда у него кончались чернила, тогда он переворачивал ручку и тряс ею. И везде оставлял кляксы. Не только на тетрадке. Везде. Он всегда оставлял кляксы. Он рисовал, к примеру, мужчину с густой щетиной, или читающего газету, а рядом очерчивал большой круг и писал в нем: “Ух ты, сегодня идёт дождь. Сегодня опять идёт дождь”. Это был его дневник. Ежедневник».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «В “Ежедневный вой” вошли сатирическая пародия в стихах на Дэйви Крокета – “Рассказ Дэйви Костылеголова” (прим. – каламбур, основанный на омонии фамилии Сrockett и словосочетания Crutch-Head – crutch – костыль, head – голова) и рассказ, инспирированный популярной песней “Suddenly There Was A Valley”, который начинался словами: “вдруг откуда ни возьмись едет-поедом лакей…”. Один весьма сюрреалистический рассказ назывался “Морковка на картофельных приисках”. Эти эпические творения перемежались с “быстрыми озарениями” вроде сводок погоды (“Завтра будет влажно с переходом на неважно, засушливо и задушливо”) и бесчисленными рисунками».

Род Дэвис: «А его стихи… они были… необычные. Их публиковали в школьном журнале. Его первый стих назывался “История отшельника Фреда” или как-то так. И вот однажды он и Пит Шоттон из школы “Куорри Бэнк” сделали такой сборник из карикатур на учителей. И учителя от этого пришли в полный восторг! В особенности, от тех рисунков, которые были настоящими карикатурами. Они решили, что это великолепно, потому-что он рисовал очень-очень хорошо. И это было, на самом деле, в то время, самым ярким его талантом. Хотя сам он думал, что почти все учителя считали его ужасным парнем. И, знаете, с тех пор я встречался с некоторыми из учителей, я поддерживал с ними отношения, и они вовсе не думали, что он такой уж ужасный. А он… ему казалось, что его считают именно таким. Понимаете?».

Билл Тёрнер (друг детства Пита Шоттона, одноклассник Джона Леннона): «Я хорошо помню этот дневник Джона, который он назы­вал “Ежедневный вой”. Это была обычная общая тетрадь, заполнен­ная его рассказами, рисунками и смешными стишками. Всё но­венькое он всегда показывал сначала своему другу Питу Шоттону, а потом уж всем желающим, в которых недостатка не было. Мне даже казалось, что Джон и писал-то этот дневник, для то­го чтобы показывать Питу Шоттону, Джон тогда увлекался кар­тинками Вигана Пьера. Так вот одну из его популярных карти­нок “На автобусной остановке”, Джон переработал. Через дорогу у него шёл слепой человек в тёмных очках, с собакой-поводырем, которая тоже была в темных очках, представляете?!».

Джордж Тремлетт (автор книги “История Джона Леннона”): «В один прекрасный день дневник Джона был конфискован кем-то из учителей, и вернули дневник только после того, как все учителя познакомились с его содержимым, и при этом отме­тили, что у “этого парня неплохие способности”».

Джон: «В каждой школе был хотя бы один хороший учитель – обычно это был учитель рисования, английского языка или литературы. Я успевал по всем предметам, связанным с искусством или литературой, но то, что касалось естественных наук или математики, я никак не мог осилить. Мне хотелось написать “Алису в Стране Чудес”, но стоило подумать: “Мне ни за что не превзойти Леонардо”, – и постепенно склоняешься к мысли: “Что толку стараться?” Множество людей выстрадали больше, чем я, и многого добились. Я бы не сказал, что я прирожденный писатель, – я прирожденный мыслитель».

Пит Шоттон: «К тому времени Джон взялся за физические недостатки людей: карликов, слепых и калек, которых он жестоко пародировал при каждой возможности».

Джон: «Наверное, у меня есть склонность к чёрному юмору. Это началось ещё в школе. Как-то однажды мы возвращались домой после актового дня – торжественного школьного собрания в конце учебного года. Ливерпуль кишит калеками, люди ростом с метр обычно продают газеты. Прежде я никогда не обращал на них внимания, но в тот день они попадались повсюду. Это становилось всё забавнее, и мы хохотали до упаду. По-моему, это один из способов скрыть свои чувства, замаскировать их. Обидеть калеку я не смог бы ни за что. Просто мы так шути­ли, таков был наш образ жизни».

Пит Шоттон: «Многие персонажи его рисунков были с длинными шеями, с одной ногой – или тремя – или двумя головами. На одном из знаменитых рисунков Джона изображён слепой человек, которого слепая собака (оба в чёрных очках) ведет мимо знака “автобусная остановка”, под которым автор коряво написал слово “почему?”».

Джон: «В школе меня всегда считали способным: когда от нас требовалось вообразить что-нибудь, вместо того чтобы зазубривать, я справлялся с заданием. В школе мы много рисовали и раздавали эти рисунки. У нас слепые собаки были поводырями зрячих».

Пит Шоттон: «Среди наших одноклассников спрос на его литературные опусы был настолько сенсационным, что Джон составил список очередности. Даже после неизбежной конфискации журнала он продолжал привлекать к себе интерес читателей; один из учителей рассказал по секрету, что эта тетрадь циркулировала по учительской и что некоторые из его коллег с более широкими взглядами были очень впечатлены талантом и воображением Джона. Однако ряд других учителей не разделял их восторгов. Первая “книга” Джона так и не была возвращена ему до самого конца 60-х, пока какой-то школьник “Куорри Бэнк” где-то не откопал её и не отправил автору. Возможно, сейчас она хранится у Йоко».

Джон: «Все дети рисуют и пишут стихи, некоторые занимаются этим до восемнадцати лет, но большинство перестают лет в двенадцать, услышав от кого-нибудь: “Ничего у тебя не выходит”. Это нам твердят всю жизнь: “У тебя нет способностей. Ты – сапожник”. Такое случается со всеми, но, если бы кто-нибудь постоянно повторял мне: “Да, ты великий художник”, – я чувствовал бы себя гораздо более уверенным в себе. Нам необходимо время, чтобы развиваться, надо поощрять нас заниматься тем, что нам интересно. Меня всегда интересовала живопись, я не утратил этого увлечения, но до него никому не было дела.

Когда меня спрашивали: “Кем ты хочешь стать?” – я отвечал: “Наверное, журналистом”. Я ни за что не осмелился бы сказать “художником”, потому что в том кругу, где я вырос, – так я объяснял тёте, – о художниках читают, их картинами восхищаются в музеях, но никто не желает жить с ними в одном доме. Поэтому учителя говорили: “Выбери что-нибудь попроще”. В свою очередь, я спрашивал: “А что я могу выбрать?” Мне предлагали стать ветеринаром, врачом, дантистом, юристом. Но я знал, что об этом мне нечего и мечтать. Выбирать мне было не из чего. В пятидесятые годы популярностью пользовались учёные. А всех людей искусства считали шпионами и продолжают считать.

Даже в школе искусств из меня пытались сделать учителя, отговаривали меня заниматься живописью и твердили: “Почему бы тебе не стать учителем? Тогда по воскресеньям ты смог бы рисовать”. Но я наотрез отказывался.

Разве никто не видел, что в школе я был умнее других? Что сами учителя тоже глупы? Что вся их информация была мне просто не нужна? В школе я был охрененно одинок… Хотя бы пара учителей могла бы поддержать моё стремление делать то-то или то-то, рисовать или писать картины. Но вместо этого они пытались вылепить из меня какого-то грёбаного дантиста или учителя… Я не стал чем-то после успеха “Битлз”, или когда вы там обо мне услышали, я был таким всю свою жизнь».

“Ежедневный вой” Джона Леннона.