14 ноября 1952 г.

Дэвид Старк (автор книги “Жизнь внутри и вокруг ‘Битлз’”»): «14 ноября 1952 года “Нью Мюзикл Экспресс” опубликовал первый британский чарт пластинок. Этот топ-12 составили на основании телефонного обзвона двадцати магазинов, продававших грампластинки. Первым в истории на вершину хит-парада попал Аль Мартино с песней “В моём сердце” (Here in My Heart). Также в чарте фигурировали Нэт Кинг Коул, Бинг Кросби, Дорис Дэй, Фрэнки Лэйн, Макс Байгрейвз и великая Вера Линн».

5 ноября 1952 г.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «На следующее утро, к ужасу Била Тернера, к нему во дворе колледжа подошёл самый грозный хулиган окрестностей Брайан Хэллидей.

– Если я вдруг узнаю, кто запалил наш охренительный костер, – процедил он сквозь зубы, – я их всех ушатаю на хер!

– Конечно, Брай, – согласился Билл, чувствуя, что собственный голос может выдать его в любой момент. – Надо же было додуматься до такой б** выходки!

К счастью, все мы сумели сохранить наше хладнокровие и тайну.

Вскоре после этого наши частные владения в Фостерских полях захватили бульдозеры и рабочие, закладывавшие фундамент под первое современное здание Вултона. Естественно, поначалу мы негодовали по поводу этого вторжения, но вскоре нам довелось по достоинству оценить и появившиеся с ним возможности для новых приключений и волнений.

Как только приблизилось завершение строительства первых зданий, мы начали играть в них после ухода рабочих. Занимаясь этим, мы вскоре начали играть в вопросы и ответы (игра, в которой ответы не соответствуют вопросам) с “оборзевшим сторожем” – стареньким пенсионером, охранявшим стройку после рабочего дня. Этот несчастный малый с сигаретой в выцветшей шляпе стал основным объектом наших развлечений. Мы безжалостно издевались над ним, хотя при этом приходилось остерегаться его упорных попыток поймать нас.

В самое опасное положение мы попали однажды поздно вечером, когда этот оборзелый сторож ухитрился загнать меня и Джона в один из новых домов. Мы бросились вверх по лестнице, готовые к тому, что в любую минуту нас высветит луч его фонаря.

“Я знаю, что вы – наверху, – орал он снизу. – Сейчас я вас поймаю! На этот раз вы попались!”.

Мы слышали, как он поднимается по ступенькам. Единственным спасением был раскрытый настежь люк под самым потолком, подняться к которому можно было по лестнице, весьма кстати оставленной внутри здания. Не теряя времени, мы залезли в это тёмное убежище и втащили за собой лестницу.

Произведя тщательное обследование комнат верхнего этажа, наш преследователь был явно озадачен, увидев, что все они пусты. “Я знаю, что вы где-то здесь”, – продолжал бормотать он, хотя в его голосе уже предательски появилось заметное волнение. Этого было достаточно, чтобы побудить вдохновленного Джона сыграть свою знаменитую роль привидения. Звуки его жутких стонов и нечленораздельного бормотания, эхом отдававшиеся в темном пустом доме, были настолько причудливыми, что мы едва сдерживали смех. Однако к нашему удивлению и радости, выступление Джона оказало совершенно противоположный эффект на несчастного старого сторожа, который успел пронестись по лестнице вниз и выскочить из здания быстрее, чем можно произнести имя Эдгара Аллана По.

В один из последующих дней мы с Джоном решили напугать оборзелого сторожа ещё больше, когда увидели, что он ковыляет с газеткой в отхожее место строителей. Закрытое с трёх сторон листами рифленого железа, это заведение состояло из простой доски с дыркой, лежавшей над котлованом и упиравшейся в стену здания из песчаника. Поскольку строительством крыши себя никто ещё не утруднил, ничто не могло помешать нам забраться на высокую, широкую стену и забросать голову облегчающегося сторожа кусками дёрна. Именно это мы и сделали.

Наша жертва настолько испугалась, что и шляпа, и сигарета, и газетка вместе с их обладателем полетели в вонючий котлован. Визжа от смеха, мы с Джоном побежали по стене. Но едва мы успели добраться до земли, как из уборной вылетел разъярённый оборзелый сторож. Его брюки всё ещё болтались на лодыжках, а по ногам струилось дерьмо. “Всё равно я до вас доберусь! – орал он у нас за спиной. – Ну, погодите!!!”. Но он так и не поймал нас. Не удалось это и другим людям, преследовавшим такую же благородную цель: привлечь нас к ответу. Вероятно, мы с Джоном родились под счастливой звездой. Мы поняли, что если мы вместе, нам всё может сойти с рук».

4 ноября 1952 г.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Несмотря на конформизм и формализм умственного склада своих обывателей, Вултон по-прежнему оставался желанным местом для времяпрепровождения двух неугомонных мальчишек. Его леса и поля уже отводились под строительство жилых домов, но мы с Джоном не страдали от уменьшения числа тайных “берлог” и “площадок для игр”, привлекательность которых только возрастала, если для обычной публики они были недоступны.

В диаметрально противоположной стороне от “Земляничных полей” находилось другое наше убежище, известное всем под названием “Фостерские поля”. Эти необитаемые владения, окружённые высокой и толстой стеной из местного песчаника, занимали склон небольшого холма. На наш взгляд, его главной достопримечательностью был мрачный пруд, кишевший жабами. И хотя мы не умели плавать, мы периодически бороздили его воды на незатейливом плотике. Однако конструкция последнего была далека от совершенства – возможно потому, что мы построили его сами – так что всё нередко кончалось отжиманием мокрой одежды.

Посмей мы в таком виде вернуться домой – и Джона, и меня ожидали бы крупные неприятности, особенно с тех пор, как тётушка Мими и моя мать категорически запретили нам даже близко подходить к этому жутковатому на вид пруду. Эти соображения зачастую обязывали нас разводить костер, снимать с себя всё промокшее и ждать, пока и одежда, и наши дрожащие тела не станут сухими.

Время от времени наш маленький огонёк умудрялся выйти из-под контроля – в таких случаях мы с Джоном совершали акт быстрого бегства до того, как приезжали пожарники. Тогда мы с невинным видом занимали место в толпе зевак, глазеющих, как пожарники тушат огонь, и процедура эта настолько восхищала нас, что мы начали устраивать пожары просто для удовольствия.

Своего апогея наша пиромания достигла вечером дня Гая Фокса (прим. – британский национальный праздник, знаменующий попытку Гая Фокса взорвать здание Парламента 5 ноября 1605 года) и стала самой изощрённой (и предосудительной) из всех наших шалостей. В течение нескольких недель, предвкушая традиционный костер 5 ноября, все подростки Вултона занимались созданием гигантского чучела легендарного мистера Фокса и собирали огромную кучу валежника, газет и старой мебели. Всё это надлежащим образом складывалось в “Верхушке”, долгое время служившем местом для ежегодного костра в Вултоне.

Вечером 4 ноября мы с Джоном, Айвеном Воном, Билом Тернером и их приятелем по ливерпульскому колледжу Леном Гарри без злого умысла играли в “Верхушке”, когда Джон, созерцая двадцатифутовую кучу разного мусора и деревянных предметов, вдруг заметил: “А почему бы нам не подпалить этого придурка прямо сейчас?”. Мы все сразу согласились, что это – самая гениальная идея из когда-либо слышанных нами. Я сбегал домой и утащил с кухни несколько спичек, которые были незамедлительно применены к огромной куче горючего барахла. После этого мы отправились на высокую насыпь у Менлав-Авеню ждать начала представления.

Через несколько минут уже буквально весь Вултон грелся в зареве преждевременно вспыхнувшего костра. Десятки ребятишек, словно мыши из своих норок, одновременно высыпали из своих домов и с криками отчаянья понеслись к “Верхушке”. Некоторые были вооружены ведрами с водой, другие же пытались загасить пламя струйками из собственных “краников”.

Однако результаты нашей злой проделки настолько превзошли наши ожидания, что чувство триумфа быстро уступило место неподдельной тревоге. Если бы мы в тот раз попались, судьба самого Джека-потрошителя показалась бы бледной. Мы вдруг поняли, что в адовых отблесках огня нас, стоящих на насыпи у Менлав-Авеню, словно четырёх мартышек, без труда могут увидеть. Осознав это, мы бросились в спасительную темноту и через поле для гольфа устремились в свои респектабельные дома. На этот раз мы были в слишком параноидальном состоянии, чтобы прибегнуть к обычной практике слияния с толпой и участия в разговорах о личности поджигателя. Костровое бедствие на несколько дней стало темой всех разговоров в Вултоне».

День Гая Фокса, 1947 год.

Группа школьников готовит костёр неподалеку от Кафедрального собора. Ливерпуль, ноябрь 1950 г.

1963 г.

1 ноября 1952 г.

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «В течение всего учебного года Леннон и Шоттон воевали со всей школой, всеми её правилами и требованиями. Пит считает, что без Джона – своего постоянного союзника – он бы, в конце концов, сдался. Но Джон – никогда».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Вдвоём гораздо легче настоять на своём. Если дела шли совсем уж скверно, можно было вместе посмеяться. Это было здорово».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Пит признается, что теперь, оглядываясь назад, не находит их проделки такими уж смешными, но всё равно не может удер­жаться от смеха, вспоминая о них. У Джона были явные способности к рисованию – в отличие от всего остального оно давалось ему легко, – он шутя справ­лялся с любыми заданиями. Пит же проявлял одаренность в ма­тематике. Джон всегда ревновал Пита к его увлечению матема­тикой, в которой сам ровно ничего не смыслил. Он всячески старался помешать Питу».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Джон отвлекал меня, сбивал, клал прямо перед моим но­сом рисунки. Некоторые из них были непристойными, но, главное, они всегда были смешными. Я не мог сдержаться и прыскал. Кошмар. На меня нападал безудержный хохот, я ржал как безумный, не мог остановиться.

Мы довольно быстро зарекомендовали себя клоунами своего класса, и без опаски прятали на дно своих ранцев будильники, начинавшие звенеть посреди урока, наполняли велосипедный насос чернилами и стреляли ими в наименее бдительных учителей, когда они стояли к нам спиной, подвешивали классную доску так, что она падала, как только на ней начинали писать.

И если нам всё удавалось, вина за наши выходки всегда падала на чужие головы. Обнаружив, что стенные колонны в нашем классе полые внутри и их можно открыть, мы решили захоронить там наиболее кроткого и услужливого одноклассника как раз перед уроком французского. По традиции, учитель входит в класс одновременно со звонком и к этому моменту все должны сидеть за партами. И вот где-то посреди урока наша жертва, по всей видимости, начала страдать от нехватки воздуха и вывалилась прямо из стены с оглушительным грохотом.

“Симмонс! – рявкнул учитель французского. – Сядь на своё место и прекрати дурачиться!”.

И хотя ошеломленный и наполовину задохнувшийся Симмонс никогда не осмелился бы выдать нас, в конце концов, досталось и нам, потому что мы были не в силах сдержать хохот от успеха своей проделки.

С нашим талантом получать плохие отметки мы с Джоном привыкли оставаться в школе после занятий по нескольку раз в неделю. Но когда стало явным, что наше поведение от этого не улучшается, нас отправили на первый тет-а-тет с директором.

Эрни Тэйлор, высокий джентльмен внушительного сложения с седой копной волос, хотя и был фигурой, отдалённой от преподавания, тем не менее, вселял в учеников страх одним своим видом. Директор “Куорри-Бэнк” номинально был лицом, только возглавлявшим школу, и не вёл никаких уроков, а потому страдал от недостатка непосредственного контакта с учениками, и в том числе с нарушителями порядка. Кроме утренней линейки мы видели его всего несколько раз в день, и то случайно и обязательно – в черной мантии. Поэтому одной перспективы оказаться с ним один на один в его кабинете было достаточно, чтобы вселить ужас в сердце даже самого неисправимо язвительного наглеца.

Пока мы ожидали приёма у директора, Джон начал играть на моих нервах. “Говорят, мистер Тэйлор хранит свою розгу в вельветовом кожухе, покрытом бриллиантами”, – прошептал он. Его слова прервал голос директора из кабинета: “Пусть один из вас войдет!”. Джон великодушно согласился держать ответ первым, а я остался нервно переминаться с ноги на ногу в коридоре. Из-за двери до меня донёсся повышенный тон голоса мистера Тэйлора – слов я не мог разобрать, – уступивший затем место звукам страшной розги, охаживавшей задницу Джона. Хотя именно к этому мы были готовы, я никак не ожидал увидеть своего “соучастника преступления” после “суда Божьего” выползающим на четвереньках и стонущим так, словно он был искалечен на всю жизнь. Конечно, кривляния Джона лишь усилили предчувствие моей близкой гибели. “Господи, Джон, – прошептал я, – что там такое – какая-то ох***я камера пыток, что ли?”.

Продолжая завывать на все лады и ползти на четвереньках, Джон, тем не менее, не смог сдержать улыбки от произведенного на меня эффекта: как выяснилось позже, прежде чем войти в кабинет директора, нужно было миновать маленький вестибюльчик, в котором Джон и принял такую драматическую позу, выходя назад. Раскусив его розыгрыш, я в свою очередь захихикал как раз перед тем, как войти к директору. Ясное дело, мистеру Тэйлору это не понравилось. “Если ты думаешь, что это смешно, Шоттон, – рявкнул он, – тогда быстро наклоняйся над креслом! Я покажу тебе, как смеяться!”. Вслед за этим он задал мне самую жуткую порку в моей жизни.

Джон ожидал меня в конце коридора как ни в чем ни бывало, и улыбался во весь рот. “Леннон, ты сволочь, – заорал я. – Из-за тебя, м****, меня там чуть не убили!”.

В следующий раз, когда меня и Джона отправили в кабинет директора, мы к своему великому облегчению узнали, что мистер Тэйлор в тот день куда-то уехал. На его месте восседал заместитель директора, мистер Галэвей, впавший в маразм учитель географии, известный тем, что, надев очки на свою лысину, он потом половину урока не мог их найти. С самого начала мистер Галэвей допустил ошибку, потому что пока он пытался отыскать наши фамилии в большой черной “Книге наказаний” директора, мы оказались у него за спиной.

“Гмм… так, сейчас посмотрим, – бормотал он. – Кажется, твоя фамилия Шоттон… Да, правильно…”.

Пока мистер Галэвей продолжал бубнить в том же духе, Джон за его спиной протянул руку и пощекотал последние пучки его седых волос. Естественно, пожилой человек решил, что его беспокоит муха и рассеянно прихлопнул себя по макушке. Джон сразу убрал руку, а как только препятствие исчезло, опять возобновил своё “состязание”. Эта ловкая игра рук продолжалась несколько минут, пока нас обоих не стало распирать от еле сдерживаемого смеха, и Джон, что было вполне обычно для него при таких безумных ситуациях, в буквальном смысле слова обоссался.

Услышав отчетливое журчание мочи, бегущей по ноге Джона и образующей лужу на полу, мистер Галэвей, наконец, прервал свой неразборчивый монолог.

“Это ещё что за чертовщина?” – спросил он, медленно поворачиваясь в кресле. Придя в себя, Джон отрапортовал: “По-моему, это крыша протекает, сэр”.

Не в силах больше сдерживать себя, – а дождя тогда и в помине не было – я, обрекая нас на разоблачение, взорвался истеричным смехом. Но быстрые рефлексы Джона опять пришли на помощь. “Будь здоров, Пит”, – воскликнул он, добавив для мистера Галэвея: «Он весь день чихает, сэр. Очень сильно простыл”. Я тут же закрыл лицо руками, словно прикрывая чих. После этого озадаченный зам. директора решил, что с него хватит и, получив заверения о хорошем поведении в будущем, избавил себя от нашего присутствия.

Одной из общеизвестных куоррибэнкских афёр Джона стала регистрация наших приятелей из Ливерпульского колледжа – Билла Тернера и Лена Гарри – как новичков в его художественный класс. По какой-то причине у них в колледже в тот день отменили занятия. Уроков по изобразительному искусству у меня тогда ещё не было, и я не мог удержаться от любопытства и заглянул в их класс, чтобы проверить успехи Билла и Лена, и сразу нарвался на учителя по рисованию, мистера Мартина, который хорошо меня знал.

– Что тебе здесь надо, Шоттон? – резко спросил он и все ученики повернулись ко мне на своих сидениях.

– Я хочу забрать у Джона свою ручку, – ответил я.

К несчастью, ненасытный аппетит к злобствованию в то утро у Джона оказался сильнее его преданности своему единственному кровному брату.

– О чём ты говоришь, Пит, – отрезал он. – Ты же знаешь, что никакой ручки я у тебя не брал. И незачем приходить сюда, и отвлекать меня, когда я усердно работаю.

Заикаясь, я начал извиняться, а Билл и Лен, нагло выставив напоказ галстуки Ливерпульского колледжа, с трудом сдерживали смех. Мгновенно сообразив, что мне несдобровать, я услышал грозный приказ учителя рисования: “Завтра утром ты принесешь мне 500 строчек со словами ‘Питер Шоттон не должен мешать занятиям художественного класса мистера Мартина’”. «Да, сэр”, – пробормотал я, бросая испепеляющие взгляды на довольно ухмылявшегося Джона».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Обоих будут пороть ещё не раз, но напрасно. Кости были брошены. Школьная жизнь Джона станет уже не учёбой, а сплошным озорством. Противоречия в его личности проявились яснее ясного. Он знал, что умён. Знал об этом и весь преподавательский состав. Учителя упоминали об этом в отчётах за семестр – правда, в тех же отчётах они сетовали на его поведение. Джон, которому никогда не грозило умереть от скромности, позже скажет мне: “Я думал так: я или гений, или безумец. Но меня же не сажают в психушку? Какой же я тогда безумец? Выходит, я гений”».

25 октября 1952 г.

Джон, Мими и собака Салли.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Через несколько месяцев учебы в первом классе я отчётливо почувствовал, что Джон принимает нашу дружбу за нечто само собой разумеющееся и не требующее доказательства. Будучи хулиганистым, он быстро избрал меня безвредной мишенью для своего уничтожающего сарказма. Язык его был одинаково быстрым и острым, и попытки нанести ответный удар чаще всего лишь усугубляли дело. Словесная дуэль с Джоном Ленноном всегда была очень опасной игрой. Однако, в конце концов, я понял, что не должен позволять ему превращать меня в своего козла отпущения. Инцидент произошёл после лабораторных занятий, во время которых он забавлял класс репликами в мой адрес. И хотя из класса мы, как всегда, вышли вместе, я немедленно выразил своё негодование вслух: “Джон, мне это надоело. Если тебе хочется быть таким, я ни хера с тобой больше не играю”.

Вместо ответа Джон начал постукивать меня по голове велосипедным насосом, который у него был тогда в руке.

– Ты дурак, Леннон, – повторил я. – Не смей, *****, со мной так обращаться!

– Что, яйцами несешься? – ухмыльнулся он, продолжая долбить меня насосом с возрастающей силой. – Что, Шоттон, яйцами несешься?

Это школьное выражение неизвестной этимологии означало нечто вроде “начинаешь сердиться”.

“Итак, Пит, – подумал я про себя, – твой час настал. Ты сказал Джону остановиться – он не остановился. Хотя бы раз в жизни ты должен за себя постоять и сделать это нужно немедленно, сейчас”.

После этого я собрал всю свою силу и смелость и без остатка вложил их в удар по носу Джона. К моему удивлению и смятению, не произошло ничего. Вместо того чтобы, как положено, упасть на пол, Джон неподвижно стоял и смотрел на меня с озадаченным видом. Впрочем, этот взаимный шок довольно быстро перешёл к граду зуботычин, завершившихся захватом моей шеи в “двойной Нельсон”, как мы его называли. Но прежде, чем он смог причинить мне серьёзную боль, на “ковре” появился какой-то учитель и оторвал нас друг от друга.

“Я ожидал увидеть чью угодно драку, но только не вашу! – разъярился он, таща нас за собой в класс для краткой лекции перед наказанием [розгой по заднице]. – Среди всех – вас двух”. И, хотя мы продолжали обмениваться испепеляющими взглядами, я и Джон должны были формально, по старой английской школьной традиции, пожать друг другу руки.

Несмотря на то, что я был полностью готов к его мести во время обеда, Джон вдруг решил первым разбить лёд одной из своих острот с серьёзной миной, в которой я сразу почувствовал предельную близость к фразе “Я прошу прощения”. В свою очередь, мой смех вызвал дружескую улыбку на лице Джона и всё “старое” было забыто к великому разочарованию наших одноклассников, ожидавших грандиозного “махача” и завидовавших моей близости к Джону.

Начиная с этого дня его колкие замечания в мой адрес почти полностью исчезли, а наши ссоры стали очень редкими и быстротечными. Более того, Джон стал чем-то вроде моего защитника в такой степени, что я мог рассчитывать на его поддержку в самой неприятной ситуации. Точно так же и я всегда был за Джона, если в беде оказывался он.

Много лет спустя Джон признался, что инцидент с велосипедным насосом стал поворотным пунктом в его отношении ко мне.

“После этого я действительно начал уважать тебя, – сказал он. – Я видел, что ты меня боишься, но у тебя хватило мужества сказать: ‘С меня довольно!’. Но меньше всего я ожидал, что ты ударишь меня, это было одним из самых неожиданных событий в моей жизни. Я был уверен, что знаю тебя, как себя самого”.

Вскоре после этого конфликта мы с Джоном дали клятву всегда оставаться лучшими друзьями независимо от того, каким будет наше будущее. Для скрепления этой клятвы мы решили стать кровными братьями – эта идея была заимствована из “Тома Сойера” или «Гекльберри Финна”. Хотя фанатиком Марка Твена в большей степени был я, а не Джон (в то время его литературным героем был Джаст Вильям, необузданный 11-летний парнишка из сериала Ричмэла Кромптона), но окончательный поворот к нашей дружбе связан именно с ним. По-моему, сильное тяготение к этому появилось у Джона ещё из-за того, что он был единственным ребёнком в семье и втайне тосковал по единоутробному брату или сестре. Во всяком случае, и его, и моё воображение загорелось идеей надрезать наши руки и прижать их вместе, распевая при этом напыщенные, непонятные речи о том, как мы, несмотря ни на что, даже умирать будем вместе. Мы единодушно сошлись на том, что церемония эта должна состояться в одной из наших любимых берлог: в гараже заброшенного дома в конце Вэйл Роуд, месте, подходящем для привидений, заполненном паутиной и темнотой и пропитанном экзотическими запахами затхлой резины, машинного масла и мочи.

В назначенный час, под вечер, в конце длинного школьного дня, мы забрались в гараж через разбитое окно.

– Всё это здорово, Джон, – сказал я. – Но чем же мы будем руки-то резать?

– Не переживай, – ухмыльнулся Джон, снимая со спины ранец и извлекая из него нож с костяной ручкой, который он стащил у своей тетки.

– По-моему, он тупой, Джон, – запротестовал я. Он и вправду был настолько тупым, что им, пожалуй, нельзя было отрезать даже растаявшее масло.

– Да брось ты, Пит. Ты что, трусишь, или что?

– Да нет, но… – вообще-то перспектива отпиливать себе кисть руки мне не улыбалась. – А без этой штуки мы клятву не сможем дать?

– А как же кровные братья? – настаивал он, вдавливая нож в ладонь. – Будем мы становиться кровными братьями или нет?

После этого единственным, чего я хотел, было не показаться трусом.

– Будем! – смело сказал я, и стал ждать, когда польётся кровь.

Джон, не теряя времени зря, начал работать лезвием, однако, несмотря на боль, не смог добиться чего-то более красного, чем широкий рубец на ладони.

– Твою мать, – сказал он. – Оно и вправду слегка туповато.

Я вздохнул с облегчением.

– Да и чёрт с этим ножом, Джон. Мы и без него сможем дать клятву.

Поэтому, прижав друг к другу наши руки с воображаемой кровью, мы произнесли клятву в своём вечном братстве. А потом пошли домой пить чай».

20 октября 1952 г.

Пол с одноклассниками в англиканском соборе Ливерпуля рассматривают копию алмазной короны Святого Эдуарда – Святыни Британского государства, используемой только при коронации нового короля или королевы. Корона никогда не покидает Вестминстерское Аббатство и Королевскую Сокровищницу.

9 октября 1952 г.

Джон с тётей Харриет “Хэрри”.

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Мими была довольна, что Джон учится не в городской, а в местной средней школе: всё же будет на глазах. Вместе с Джо­ном в “Куорри” поступил и Пит Шоттон, но другой его близкий друг, Айвен Вон, пошёл, к счастью для себя, в “Институт”. Из всей шайки Джона только этот парень проявлял склонность к учёбе и понимал, что находиться в одной школе с Джоном – значит остаться без образования. Но после уроков Айвен, как и прежде, был полноправным членом шайки, приводил к Джону ребят из своего “Института”, пополняя ими банду».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «К тому времени я уже полностью отрёкся от своего бывшего предводительства в нашей “банде четырёх”. И хотя я вполне мог вести себя агрессивно и даже неистово, когда этого требовали обстоятельства, я был – и остаюсь – довольно стеснительным и добродушным существом, в отличие от прирожденного главаря, каким зарекомендовал себя Джон.

Джон, в отличие от меня, инстинктивно тяготел к центру всеобщего внимания и его сила, как личности, всегда гарантировала ему большую и восторженную аудиторию. Что же касалось нашей банды, то Джон был её главным комиком и философом, бандитом и звездой. И я, равно как и Найджел и Айвен, почти всегда соглашался с большей частью его идей и предложений. Однако при несовпадении наших взглядов, я без колебаний заявлял ему об этом, или же наносил легкий укол его раздутому самомнению, когда требовалось спустить его с небес. Несмотря на свою готовность играть при нём второстепенную роль, я никогда не считал себя прислужником Джона. Он всегда презирал какое бы то ни было прихлебательство. Не будь наши взаимоотношения основаны на взаимном уважении, они едва ли смогли бы так бурно процветать свыше трёх десятилетий. Короче говоря, мы были лучшими друзьями.

Последнее препятствие на пути к нашей бессмертной дружбе было устранено осенью 1952 года, когда мы оба учились в средней школе “Куорри-Бэнк” – респектабельном учебном заведении примерно в миле от Вултона. Естественно, каждое утро мы с Джоном на велосипедах уезжали туда, и весь день наслаждались обществом друг друга.

Тогда наши развлечения можно было сравнить хотя бы с развлечениями Айвена Вона, который, после окончания Ливерпульского колледжа, смог продолжать свою академическую карьеру вне досягаемости тлетворного влияния Джона. Айвен был, несомненно, самым образованным и интеллектуальным членом нашей банды: он на полном серьёзе предпочитал древнегреческую драму и латинскую поэзию разбиванию уличных фонарей и запугиванию старушек. Наименее подающий надежды из нас, Найджел Уолли, был переведён в школу “Блукоут” (прим. – “школа синих мундиров” – разновидность благотворительных школ в Англии и Ирландии, получивших своё название из-за характерной синей формы, которую носили их ученики) рядом с Пенни-Лэйн».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Каж­дое утро тётке приходилось буквально вытаскивать его из кровати. Натянув ненавистную форму и проглотив на ходу завтрак, он прикреплял учебники к багажнику велосипеда и мчался вдоль Менлав-Авеню, останавливаясь на перекрестке с Вэйл-Роуд, где его обычно поджидал Пит Шоттон. Леннон приезжал в школу заранее. Он старался не пропустить свой номер, с которым выступал перед мальчи­ками и девочками, собравшимися вокруг статуй у входа в Халдерстоунз-парк. Едва соскочив с велосипеда, он начинал ораторствовать перед толпой в академическом стиле, ис­пользуя высокопарный слог».

Мег Дотерти (ученица женской школы “Калдерстоунз”, расположенной по соседству с “Куорри-Бэнк”): «Джон был жутко надменным. И очень жестоким. Вечно выискивал нечто такое, чего все стыдились – недружная се­мья, отец, которого не бывает дома, больная мать. Как толь­ко он видел, что у кого-то дела не в порядке, он хватался за это и рассказывал приятелям, которые открыто высмеивали бедолагу. Особенно мало было шансов у девочек, чтобы противостоять этим злобным насмешкам. Однако стоило упомянуть о какой-нибудь мелочи, которая смущала его, Джон мгновенно менял тему разговора. Достаточно, напри­мер, было сказать: “А мы с папой и мамой ходили в кино”, как тут же возникал барьер, опускалась стена. И он сразу начинал говорить о чём-нибудь другом. Сам он никогда не отвечал серьёзно, о чем бы его ни спрашивали. Всё время юлил и отделывался шутками».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Приверженность традициям, исповедуемая в “Куорри-Бэнк”, подходила далеко не всем. И она не подошла Джону Леннону. Да, в первый год он ничем крамольным не отметился и большую часть свободного времени сидел в своей спальне, читая книжки. Зато на втором году обучения, когда пришёл подростковый возраст и они с Питом начали всё сильнее нарушать порядок в классе, концентрация стала подводить. “Неведомо почему, но он просто ненавидел любую власть, ненавидел, когда ему говорили, что делать”, – вспоминал его друг Род Дэвис. Постепенно школа стала для него одной нескончаемой шалостью – как и для Пита, его верной тени».

Руди Бенциен (автор книги “Джон Леннон навсегда”): «В школе, как и следовало ожидать, особого рвения в учебе Джон не проявлял».

Джон: «В начальной школе “Давдейл” я всегда был честным и говорил только правду. По крайней мере этим выделялся. Но всё больше я начинал понимать, что в основе своей это было идиотизмом. Итак, я пришёл к тому, что стал мошенничать при каждом удобном случае. В средней школе я казался себе чертовски потерянным. Почему они не послали меня в Академию искусств? Почему меня, как и других детей, вынудили играть в храброго ковбоя? Я был другим, совсем другим, и таким я был всегда. Почему рядом не оказалось никого, кто бы это признал, кто увидел бы мою гениальность? Я с удовольствием вспоминаю о двух учителях, которые вроде бы что-то подозревали во мне. Они подталкивали меня к поискам своего счастья в ином деле, чтобы я мог реализовать самого себя. Однако чаще из меня пытались сделать проклятого зубного врача или даже учителя.

Когда мне было лет двенадцать, я часто думал о том, что я, наверное, гений, но этого никто не замечает. Я думал: “Я или гений, или сумасшедший. Который из них? Сумасшедшим я быть не могу, потому что не сижу в психушке. Значит, я гений”. Я хочу сказать, что гениальность, видимо, одна из форм сумасшествия. Все мы такие, но я немного стеснялся этого, как, например, своей игры на гитаре. Если гении и существуют на свете, то я один из них. А если их не существует, мне всё равно. Так я думал в детстве, когда писал стихи и рисовал картины. Таким я стал не потому, что появились “Битлз” – я всю жизнь был таким. А ещё гениальность – это страдание. Просто страдание.

Я часто размышлял: “Почему я до сих пор не признан? Неужели никто не видит, что я умнее всех в этой школе?” Просматривая свой табель успеваемости, я видел одно и то же: “Слишком самодоволен и пытается скрыть это бесконечными шуточками” или: “Вечно о чём-то мечтает”. Я мечтал все годы учебы в школе. Двадцать лет я пробыл в трансе, потому что невыносимо скучал. Из транса я выходил только вне школы – когда бывал в кино или просто гулял».

Хантер Дэвис (автор книги “Письма / Джон Леннон”): «С юных лет Джон увлёкся рисованием, любил юмористические карикатуры, перерисовывал картинки из газет, сочинял небольшие рассказы – ради собственного удовольствия. Одна из книжечек, в которой он проиллюстрировал произведения, которые изучал на занятиях в школе – “Сокровищница искусства и поэзии”. Эта книжечка содержала “исключительно работы Дж У. Леннона, а также некоторые работы Дж. У. Леннона, с любезной помощью Дж. У. Леннона, не говоря уж о Дж. У. Ленноне. А кто такой этот Дж. У. Леннон?”».

Хантер Дэвис (автор книги “Письма / Джон Леннон”): «Страница из рукописной книги Джона “Сокровищница искусства и поэзии”, написанной в возрасте около 11 лет».

Газета “Гардиан”, 13 декабря 2005 года: «15 декабря в Лондоне на аукционе “Сотби” будет выставлена тетрадь c домашней работой Джона Леннона. С 1952 года её хранил бывший учитель Леннона по английской литературе, Ланселот Барроуз. Сын Барроуза хочет выручить за эту тетрадь не менее 90 000 фунтов.

Более 50 лет назад Ланселот Барроуз попросил своих учеников нарисовать иллюстрацию к книге Льюиса Кэролла “Алиса в стране чудес”. Рисунок Джона, на котором были изображены персонажи стихотворения “Сияло солнце в небесах” (“Морж и плотник”), учитель сохранил себе на память.

Сын Ланселота Барроуза утверждает, что его отец был настоящим духовным учителем Леннона. “Отец всегда вспоминал Леннона с большой любовью, недаром он сохранил рисунок Джона, – заявил Барроуз-младший журналистам. – Папа очень гордился, когда его ученик стал знаменитым”».

РИА Новости: «19 апреля 2006 года в лондонском Музее мадам Тюссо состоялся аукцион. На нём была продана за 126 тысяч фунтов стерлингов одна из самых дорогих в истории человечества школьных тетрадей. На её обложке надпись: “Моя антология”. Автор – Джон Леннон. Тетрадь, состоящая из 10 страниц, обёрнутая красной бумагой и заполненная каракулями 12-летнего ливерпульского мальчишки, предварительно оценена в 100-150 тысяч фунтов стерлингов. В ней – записи, рисунки и стихи, которые в дальнейшем вдохновили музыканта на создание ряда известных песен “Битлз”. На каждой странице – стихотворения известных английских поэтов, написанные рукой Леннона, и рисунки, за которые учитель поставил Леннону оценки “8” (хорошо) и “9” (очень хорошо). Раритет был приобретен коллекционером из Великобритании, пожелавшим сохранить своё имя в тайне».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «В то время всю молодежь непреодолимо влекла комедийная радиопередача “Шоу Дуралеев”, почти все сценарии которой писал Спайк Миллиган, а озвучивали Гарри Секомб, Майкл Бентин, Питер Селлерс (до того, как стал звездой экрана) и сам Миллиган. Джон редко пропускал эпизоды. Шоу началось в 1951 году и превратилось в самую оригинальную комедийную радиопередачу, которая когда-либо выходила на “Би-Би-Си”, посеяв семена, из которых в один прекрасный день взойдёт “Летающий цирк Монти Пайтона”. Это шоу, с его постоянными издевательствами над властью, отличалось от всего, что когда-либо слышали по радио.

Джону пришлись по душе абсурдные положения и экстравагантные персонажи программы, и вскоре те начали влиять на его собственные комиксы и шутки. Он и так уже рисовал в стиле Джеймса Тербера, карикатуриста из “Нью-Йоркера”, которым восхищалась Мими, но теперь у его юмора проявилась и тёмная сторона: он начнет создавать гротескных бесформенных тварей, усеянных бородавками, и нарисует немало жестоких и узнаваемых карикатур на учителей».

20 сентября 1952 г.

Джон Леннон (второй слева в третьем ряду) и Пит Шоттон (третий слева в третьем ряду) с классом в школе “Куорри-Бэнк”, сентябрь 1952 г.

15 сентября 1952 г.

Расчищенные после бомбардировок участки на улицах Лорд-стрит, Саут-Касл-стрит и Парадайз-стрит, 15 сентября 1952 года.

11 сентября 1952 г.

Джон с Лейлой Берч (двоюродная сестра Джона Леннона по материнской линии) и постояльцами Мими в “Мендипсе”.