1 ноября 1952 г.
Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «В течение всего учебного года Леннон и Шоттон воевали со всей школой, всеми её правилами и требованиями. Пит считает, что без Джона – своего постоянного союзника – он бы, в конце концов, сдался. Но Джон – никогда».
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Вдвоём гораздо легче настоять на своём. Если дела шли совсем уж скверно, можно было вместе посмеяться. Это было здорово».
Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Пит признается, что теперь, оглядываясь назад, не находит их проделки такими уж смешными, но всё равно не может удержаться от смеха, вспоминая о них. У Джона были явные способности к рисованию – в отличие от всего остального оно давалось ему легко, – он шутя справлялся с любыми заданиями. Пит же проявлял одаренность в математике. Джон всегда ревновал Пита к его увлечению математикой, в которой сам ровно ничего не смыслил. Он всячески старался помешать Питу».
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Джон отвлекал меня, сбивал, клал прямо перед моим носом рисунки. Некоторые из них были непристойными, но, главное, они всегда были смешными. Я не мог сдержаться и прыскал. Кошмар. На меня нападал безудержный хохот, я ржал как безумный, не мог остановиться.
Мы довольно быстро зарекомендовали себя клоунами своего класса, и без опаски прятали на дно своих ранцев будильники, начинавшие звенеть посреди урока, наполняли велосипедный насос чернилами и стреляли ими в наименее бдительных учителей, когда они стояли к нам спиной, подвешивали классную доску так, что она падала, как только на ней начинали писать.
И если нам всё удавалось, вина за наши выходки всегда падала на чужие головы. Обнаружив, что стенные колонны в нашем классе полые внутри и их можно открыть, мы решили захоронить там наиболее кроткого и услужливого одноклассника как раз перед уроком французского. По традиции, учитель входит в класс одновременно со звонком и к этому моменту все должны сидеть за партами. И вот где-то посреди урока наша жертва, по всей видимости, начала страдать от нехватки воздуха и вывалилась прямо из стены с оглушительным грохотом.
“Симмонс! – рявкнул учитель французского. – Сядь на своё место и прекрати дурачиться!”.
И хотя ошеломленный и наполовину задохнувшийся Симмонс никогда не осмелился бы выдать нас, в конце концов, досталось и нам, потому что мы были не в силах сдержать хохот от успеха своей проделки.
С нашим талантом получать плохие отметки мы с Джоном привыкли оставаться в школе после занятий по нескольку раз в неделю. Но когда стало явным, что наше поведение от этого не улучшается, нас отправили на первый тет-а-тет с директором.
Эрни Тэйлор, высокий джентльмен внушительного сложения с седой копной волос, хотя и был фигурой, отдалённой от преподавания, тем не менее, вселял в учеников страх одним своим видом. Директор “Куорри-Бэнк” номинально был лицом, только возглавлявшим школу, и не вёл никаких уроков, а потому страдал от недостатка непосредственного контакта с учениками, и в том числе с нарушителями порядка. Кроме утренней линейки мы видели его всего несколько раз в день, и то случайно и обязательно – в черной мантии. Поэтому одной перспективы оказаться с ним один на один в его кабинете было достаточно, чтобы вселить ужас в сердце даже самого неисправимо язвительного наглеца.
Пока мы ожидали приёма у директора, Джон начал играть на моих нервах. “Говорят, мистер Тэйлор хранит свою розгу в вельветовом кожухе, покрытом бриллиантами”, – прошептал он. Его слова прервал голос директора из кабинета: “Пусть один из вас войдет!”. Джон великодушно согласился держать ответ первым, а я остался нервно переминаться с ноги на ногу в коридоре. Из-за двери до меня донёсся повышенный тон голоса мистера Тэйлора – слов я не мог разобрать, – уступивший затем место звукам страшной розги, охаживавшей задницу Джона. Хотя именно к этому мы были готовы, я никак не ожидал увидеть своего “соучастника преступления” после “суда Божьего” выползающим на четвереньках и стонущим так, словно он был искалечен на всю жизнь. Конечно, кривляния Джона лишь усилили предчувствие моей близкой гибели. “Господи, Джон, – прошептал я, – что там такое – какая-то ох***я камера пыток, что ли?”.
Продолжая завывать на все лады и ползти на четвереньках, Джон, тем не менее, не смог сдержать улыбки от произведенного на меня эффекта: как выяснилось позже, прежде чем войти в кабинет директора, нужно было миновать маленький вестибюльчик, в котором Джон и принял такую драматическую позу, выходя назад. Раскусив его розыгрыш, я в свою очередь захихикал как раз перед тем, как войти к директору. Ясное дело, мистеру Тэйлору это не понравилось. “Если ты думаешь, что это смешно, Шоттон, – рявкнул он, – тогда быстро наклоняйся над креслом! Я покажу тебе, как смеяться!”. Вслед за этим он задал мне самую жуткую порку в моей жизни.
Джон ожидал меня в конце коридора как ни в чем ни бывало, и улыбался во весь рот. “Леннон, ты сволочь, – заорал я. – Из-за тебя, м****, меня там чуть не убили!”.
В следующий раз, когда меня и Джона отправили в кабинет директора, мы к своему великому облегчению узнали, что мистер Тэйлор в тот день куда-то уехал. На его месте восседал заместитель директора, мистер Галэвей, впавший в маразм учитель географии, известный тем, что, надев очки на свою лысину, он потом половину урока не мог их найти. С самого начала мистер Галэвей допустил ошибку, потому что пока он пытался отыскать наши фамилии в большой черной “Книге наказаний” директора, мы оказались у него за спиной.
“Гмм… так, сейчас посмотрим, – бормотал он. – Кажется, твоя фамилия Шоттон… Да, правильно…”.
Пока мистер Галэвей продолжал бубнить в том же духе, Джон за его спиной протянул руку и пощекотал последние пучки его седых волос. Естественно, пожилой человек решил, что его беспокоит муха и рассеянно прихлопнул себя по макушке. Джон сразу убрал руку, а как только препятствие исчезло, опять возобновил своё “состязание”. Эта ловкая игра рук продолжалась несколько минут, пока нас обоих не стало распирать от еле сдерживаемого смеха, и Джон, что было вполне обычно для него при таких безумных ситуациях, в буквальном смысле слова обоссался.
Услышав отчетливое журчание мочи, бегущей по ноге Джона и образующей лужу на полу, мистер Галэвей, наконец, прервал свой неразборчивый монолог.
“Это ещё что за чертовщина?” – спросил он, медленно поворачиваясь в кресле. Придя в себя, Джон отрапортовал: “По-моему, это крыша протекает, сэр”.
Не в силах больше сдерживать себя, – а дождя тогда и в помине не было – я, обрекая нас на разоблачение, взорвался истеричным смехом. Но быстрые рефлексы Джона опять пришли на помощь. “Будь здоров, Пит”, – воскликнул он, добавив для мистера Галэвея: «Он весь день чихает, сэр. Очень сильно простыл”. Я тут же закрыл лицо руками, словно прикрывая чих. После этого озадаченный зам. директора решил, что с него хватит и, получив заверения о хорошем поведении в будущем, избавил себя от нашего присутствия.
Одной из общеизвестных куоррибэнкских афёр Джона стала регистрация наших приятелей из Ливерпульского колледжа – Билла Тернера и Лена Гарри – как новичков в его художественный класс. По какой-то причине у них в колледже в тот день отменили занятия. Уроков по изобразительному искусству у меня тогда ещё не было, и я не мог удержаться от любопытства и заглянул в их класс, чтобы проверить успехи Билла и Лена, и сразу нарвался на учителя по рисованию, мистера Мартина, который хорошо меня знал.
– Что тебе здесь надо, Шоттон? – резко спросил он и все ученики повернулись ко мне на своих сидениях.
– Я хочу забрать у Джона свою ручку, – ответил я.
К несчастью, ненасытный аппетит к злобствованию в то утро у Джона оказался сильнее его преданности своему единственному кровному брату.
– О чём ты говоришь, Пит, – отрезал он. – Ты же знаешь, что никакой ручки я у тебя не брал. И незачем приходить сюда, и отвлекать меня, когда я усердно работаю.
Заикаясь, я начал извиняться, а Билл и Лен, нагло выставив напоказ галстуки Ливерпульского колледжа, с трудом сдерживали смех. Мгновенно сообразив, что мне несдобровать, я услышал грозный приказ учителя рисования: “Завтра утром ты принесешь мне 500 строчек со словами ‘Питер Шоттон не должен мешать занятиям художественного класса мистера Мартина’”. «Да, сэр”, – пробормотал я, бросая испепеляющие взгляды на довольно ухмылявшегося Джона».
Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Обоих будут пороть ещё не раз, но напрасно. Кости были брошены. Школьная жизнь Джона станет уже не учёбой, а сплошным озорством. Противоречия в его личности проявились яснее ясного. Он знал, что умён. Знал об этом и весь преподавательский состав. Учителя упоминали об этом в отчётах за семестр – правда, в тех же отчётах они сетовали на его поведение. Джон, которому никогда не грозило умереть от скромности, позже скажет мне: “Я думал так: я или гений, или безумец. Но меня же не сажают в психушку? Какой же я тогда безумец? Выходит, я гений”».