16 сентября 1958 г.
Итоги обучения в 57/58 учебном году по дисциплине живопись и графика: Стюарт Сатклифф – зачет; Синтия Пауэлл – зачет; Джон Леннон – незачет.
Синтия: «Второй год обучения я начала всё с тем же академическим рвением, однако мой внешний облик к тому времени всё же несколько изменился: я стала выглядеть не столь строгой, после того как, набравшись смелости, отказалась от услуг маминой подруги-парикмахера и начала отращивать волосы. Твидовые юбки прошлого года я заменила на бывшие тогда в моде чёрные вельветовые брюки и старалась не носить очки, когда это только представлялось возможным. Последнее создавало немало проблем, так как без них я практически ничего не видела: я могла выйти не на той автобусной остановке, неправильно прочитать какую-нибудь надпись или объявление в колледже, но я не сдавалась, так как просто ненавидела свои очки. Я надевала их только на занятиях, поскольку иначе не увидела бы не только то, что написано на доске, но и то, что сама рисовала на листе бумаги.
На первых двух курсах мы изучали многочисленные и такие разные искусствоведческие предметы, как гончарное дело, литьё из серебра, архитектуру, шрифты и массу других. Предполагалось, что к концу второго курса мы будем твёрдо знать, по какому предмету будем специализироваться для получения диплома. Но сначала надо было выбрать предмет специализации для промежуточного экзамена. Я выбрала шрифты.
Моя эмоциональная жизнь в то время была сфокусирована на одном местном парне. Это было моё первое серьёзное увлечение, и я полагала, что это как раз то, что мне нужно. Он даже откладывал каждую неделю сбережения на нашу будущую совместную жизнь. В общем, перспективы представлялись мне довольно чётко, и я очень этому радовалась. Я и не подозревала, ЧТО меня ждёт “за углом”. Шрифты у нас были, по-моему, раза два в неделю. Всего нас было человек двенадцать, и все мы выбрали этот предмет добровольно. Но среди нас был один студент, который как-то не очень вписывался в наш аккуратный маленький круг. Его звали Джон Винстон Леннон.
А не вписывался он потому, что никто не хотел его. Его особые таланты не прошли незамеченными, но к искусству они не имели никакого отношения. Он выделялся талантом вызывать у однокурсников дикий, неудержимый смех своими злыми, непочтительными остротами. Его умение прервать лекцию было поразительным. Это трудно описать, это надо было видеть. А вид Джона, его внешность были ещё хуже, чем его юмор. Я думаю, он был последней надеждой тедди-боев – агрессивный донельзя и нонконформист на все сто процентов. Моё первое воспоминание о Джоне – как он небрежной походкой входит в класс и чувство страха, которое я при этом испытываю!»
Тельма Пиклз (подруга Джона): «Синтия была такой тихоней, полная противоположность нам. Она жила на другой стороне реки, в респектабельном районе. Ходила в элегантных костюмах, была очень хорошенькая, но рядом с Джоном её невозможно было представить».
Синтия: «Я сразу почувствовала, что с этим типом у меня нет ничего общего и, наверно, никогда не будет. Он пугал меня, страшно пугал».
Джон: «С Синтией я познакомился в художественном колледже».
Синтия: «Однажды утром, когда мы уже расселись по своим местам перед началом занятий по каллиграфии, в самый последний момент в класс прошмыгнул Джон. Не вынимая рук из карманов большого мешковатого пальто, он окинул присутствующих скучающим и откровенно дерзким взглядом. Потом уселся за пустую парту позади меня, тут же отвесив мне шлепок ладонью по спине, и, скорчив смешную рожицу, сказал: “Привет, я Джон”. “Синтия”, – улыбнувшись, прошептала я в ответ. Преподаватель, уже начавший урок, строго посмотрел на меня.
До этого я видела Джона в училище несколько раз, но ни разу с ним не разговаривала, поскольку компании наши не пересекались. Меня удивило, что он записался на курс каллиграфии, так как он не производил впечатления человека, готового уделять время столь кропотливому и серьёзному делу. У него с собой ничего не было, поэтому, когда мы начали выполнять самостоятельную работу, он вновь шлёпнул меня по спине и попросил карандаш и ластик. С тех пор он всё время садился сзади меня и просил одолжить ему то одно, то другое. Не то чтобы ему это было так необходимо: он практически ничего не делал на занятиях, только и знал, что валять дурака да смешить остальных.
Впоследствии выяснилось, что Джон посещал курс каллиграфии не по собственной воле: большинство преподавателей просто отказались заниматься с ним. Он всем своим видом давал нам понять, что происходящее в аудитории ему глубоко безразлично. Когда он не шутил или не издевался над кем-нибудь в классе, мог выдать довольно злой комментарий по поводу сказанного учителем или вызвать дружный смех нарисованной им смелой, точной и даже несколько грубоватой карикатурой на того же учителя или своих товарищей по классу. Очень забавными выглядели и другие его рисунки, на которых были изображены разные человечки со смешными, искаженными в причудливых гримасах лицами и уродливыми фигурами.
Помню, когда я в первый раз увидела Джона, я подумала: “Фу! Это уж точно не для меня”: его пижонский вид – эта нелепая прическа в стиле “утиный хвост”, узкие брюки-дудочки и старое потертое пальто – был слишком далёк от привычного мне образа чистого и опрятного молодого человека. Его едкие замечания и чёрный злой юмор пугали меня, и, как потом выяснилось, не напрасно: совсем скоро он стал подтрунивать надо мной, обращаясь ко мне “мисс Важность”, “мисс Пауэлл” или посмеиваясь над моим чересчур правильным произношением и изысканной одеждой. Когда он позволил себе это в первый раз, я покраснела и выбежала из класса, желая ему провалиться сквозь землю.
Один наш общий знакомый как-то сказал мне, что в конце прошедшего семестра мать Джона погибла в автомобильной аварии. Я безумно тосковала по отцу, поэтому прониклась искренним сочувствием к Джону. Ни он сам, ни кто-либо из его окружения никогда не говорили об этом, однако понимание того, что за его вызывающим внешним видом и поведением скрывается глубокая скорбь, заставило меня отнестись к нему с большим вниманием».
Студенты художественного колледжа (Джон Леннон – второй ряд крайний слева).
Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Всем казалось, что поведение Джона постепенно ухудшается. Он был безусловно одарённым, но проблемным молодым человеком, сочетающим в себе то, что определяло его характер: артистичный и саркастичный, образованный и жестокий, брутальный и нежный, непристойный и забавный, презирающий всякое притворство. Его одержимость уродствами, расами и религией, казалось, возросла на несколько ступеней, и абсолютно всё делалось ради смеха, чтобы рассмешить окружающих, аудиторией, в которой он всегда нуждался. Джефф Мохаммед (прим. – сокурсник Джона в художественном колледже) рассказал об этом однажды, когда запрыгнул в проезжающий автобус, в то время как Джон показывал на что-то в витрине магазина. Джон Хейг (прим. – сокурсник Джона в художественном колледже) был свидетелем этого и говорит: “Он был в ярости из-за того, что его оставили одного”.
Джон никому из своих друзей по колледжу не сказал о смерти Джулии, и новость распространялась спорадически, одни узнавали об этом сразу, другие – спустя целую вечность. Тони Кэррикер (прим. – сокурсник Джона в художественном колледже) узнал об этом только тогда, когда Джон был на мели (его обычное положение) и попросил у него денег (его обычное решение). Тони ему ответил: “Ты мог бы занять немного денег у своей матери”. Ответ и его лаконичность потрясли его до глубины души. “Он просто сказал: ‘Моя мать умерла’”. Я воскликнул: ‘Господи! Когда это случилось?’ Оказалось, что она умерла уже несколько месяцев назад. Джон сказал: ‘Что я могу говорить окружающим: О, кстати, моя мать умерла?’ Это объяснило мне, почему он стал намного более жёстким, чем был раньше”».
Патриция Джордан (сокурсница Джона в художественном колледже): «Когда мы вернулись к обучению в осеннем семестре, на Джоне был элегантный чёрный вельветовый пиджак, и я отметила, как хорошо он смотрится. “Я надел его из-за своей матери, этой дурёхи, которая оказалась между трамваем и машиной и была сбита”, – резко сказал он. Я не знала, был ли это его обычный сарказм, или это было правдой – никто больше не упоминал о её смерти. Поэтому я сказала: “Какая жалость, это ужасно” и прочие сочувственные слова, недоумевая, что он имел в виду. Больше это никогда не обсуждалось».
Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Главным местом встреч студентов был “Йе Крэк” – небольшой паб на Райс-стрит с необычным укромным уголком под названием “Военное министерство”, где сидели и выпивали мужчины постарше. Студент художественного колледжа Род Мюррей часто проводил время в “Крэке” с Джоном. “Если Джон не придирался к тебе за что-то, то он был очень приятной компанией. В пабе он был неиссякаемым источником веселья – в основном за чужой счёт, что было замечательно только до тех пор, пока это был кто-то другой”».
Стюарт Сатклифф и Род Мюррей.
Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Именно в “Крэке” у Джона завязалась крепкая дружба со Стюартом Сатклиффом. Стюарт, который был на четыре месяца старше Джона, поступил в художественный колледж годом ранее и во всех отношениях отличался от других учащихся. У него был выдающийся талант, и он был полностью сосредоточен на обучении и развитии как художник. Если Джон был дерзким, то Стюарт – кротким; если Джон казался жёстким, то Стюарт был деликатным до болезненности. Если Джон редко надевал очки, то Стюарт не снимал их. Казалось, у них вообще не было ничего общего, но на протяжении 1958-59 учебного года между ними постепенно сложились крепкие дружеские отношения. Билл Харри (прим. – студент художественного колледжа), который их познакомил, говорит: “Стюарт был во многом интровертом, а Джон – экстравертом, но они стали очень, очень близки – у каждого из них было что-то, что другой находил весьма ценным”. Пэт Джордан (прим. – сокурсница Джона в художественном колледже) утверждает, что Джон был более близок с Джеффом Мохаммедом, чем со Стюартом, но их жизненные пути развивались по сходным линиям. Джон был впечатлен талантом и целеустремленностью Стюарта; кроме того, Стюарт довольно рано “вышел из пелёнок”: в 1956 году, в 16 лет, он ушёл из дома и вместе со своим лучшим другом Родом Мюрреем они сняли квартиру рядом с колледжем на первом этаже дома 9 по Перси-стрит, в одном квартале от Хоуп-стрит.
Род стал свидетелем того, как крепла дружба Стюарта и Джона: “Несмотря на то, что Стюарт был физически более хрупким, я думаю, Джон уважал его как наставника в искусстве, а также в общих знаниях. И он восхищался талантом Стюарта как художника. Стюарта невозможно было не любить – я не помню, чтобы Стюарт говорил о ком-то гадости или проявлял злобу, он был действительно хорошим парнем. Джон мог быть очень грубым и подловатым, но не Стюарт”».
Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «[В художественном колледже] Джон вскоре нашёл родственную душу – красивую шестнадцатилетнюю девушку Хелен Андерсон (прим. – сокурсница Джона в художественном колледже). Про Хелен уже появлялись сообщения в центральной прессе, как о художнице, получившей заказ от Лонни Донегана, самого короля скиффла, написать его портрет. Кроме того, он пригласил её погостить у него и его семьи во время позирования. Джон про это читал, и в первые же дни учебы он задался целью найти её и услышать всю историю из первых рук».
Хелен Андерсон: «Он объяснил мне, что Лонни был для него настоящим кумиром. Он хотел услышать всё в деталях. И мне приходилось рассказывать ему всё снова и снова».
Из интервью Джуд Саутерленд Кесслер с Хелен Андерсон:
Джуд Саутерленд Кесслер: Когда Джон Леннон был студентом Ливерпульского художественного колледжа, его всегда привлекали выдающиеся личности. Какие из твоих достоинств, Хелен, изначально привлекли к тебе Джона?
Хелен Андерсон: В моё первое утро в Ливерпульском колледже искусств (сентябрь 1958 года), когда я с важным видом шла по “Голубому коридору”, меня остановил довольно забавный мальчик. “Ты та птичка, которая нарисовала Лонни Донегана?!” – гаркнул он. Я ответила: “Да, а что?” Он сказал: “Потому что, если это так, я хочу быть твоим другом на всю жизнь!” Этим дерзким парнем был Джон Леннон.
Незадолго до поступления в художественный колледж меня попросили написать маслом портрет Донегана в полный рост – он был известной британской поп–звездой 1950-1960-х годов. Я была ещё очень молода и польщена, получив заказ на портрет, за который мне должны были заплатить 50 гиней. Сначала Лонни играл на банджо в джаз–бэнде Криса Барбера, но потом основал собственную скиффл-группу, которая сразу же завоевала успех в Британии благодаря его интерпретациям блюзовых американских песен, ковбойских мелодий и фолк-музыки. Его стиль был завораживающим, а элементарные скиффл-инструменты, которые использовала группа Донегана (стиральная доска, ти-чест, банджо), делали его звучание ещё более уникальным. Стиль Лонни был пронизан юмором, и он стал модным в Англии. Джон Леннон был от него без ума! На самом деле, Джон думал, что, “подружившись со мной”, он сможет получить тонны секретной информации о Донегане, своём кумире.
Работая над портретом рокера, я провела в доме Донегана три недели с его женой Морин, его малышкой Фионой и им самим. Для меня, шестнадцатилетней, было большой честью, что меня выбрали нарисовать портрет Лонни. Тем не менее, у меня не было возможности познакомить его с Джоном Ленноном! Но с того первого дня в Ливерпульском художественном колледже мы с Джоном стали очень близкими друзьями, “партнерами по веселью”, так сказать.
Джуд Саутерленд Кесслер: Ты была частью “ближайшего окружения” Джона, с которым он проводил время. Расскажи об этой уникальной компании и роли Джона в ней.
Хелен Андерсон: Я сразу же отметила чрезвычайно острое чувство юмора и сообразительность Джона – его дар ловко манипулировать английским языком и создавать острые двусмысленности в своих стихах и изречениях. Он использовал язык самым оригинальным и комичным образом. Джон был очень умным, но скрывал это за своими “бакенбардами”, опасаясь быть осмеянным и неправильно понятым. Однако именно его ум и чувство юмора привлекали к нему людей.
Вскоре после нашего знакомства Джон собрал вокруг себя группу друзей и поклонников (включая Джеффа Мохаммеда и его подругу Энн Мэйсон, Дэйва Дэвиса, Тони Каррикера и меня), которые были хорошими художниками, довольно умными, и ценили графику Джона.