24 декабря 1947 г.

Гарри Харрисон (брат Джорджа): «Мы жили на Арнольд-Гроув, 12».

Джордж: «Дом 12 по улице Арнольд-Гроув стоял в небольшом тупичке, где дома шли непрерывным рядом, а за маленькими двориками позади шла узкая аллея для прохода. Дверь дома выходит прямо на улицу, с улицы попадаешь в гостиную, за ней ещё одна комната и лестница наверх. Наверху две спальни».

Гарри Харрисон (брат Джорджа): «Две комнаты наверху, и две внизу».

Джордж: «Каждая нижняя комната была площадью девять квадратных метров (очень маленькие). Маленькая железная кухонная плита находилась в задней комнате, которая являлась кухней, где на огне стоял чайник, и рядом стояла духовка».

Гарри Харрисон (брат Джорджа): «Обогревались углём».

Джордж: «Зимой в доме было холодно».

Гарри Харрисон (брат Джорджа): «В доме было очень холодно».

Джордж: «У нас была цинковая ванна, она была большой и висела на стене на улице. Мы вносили её в дом и ставили перед кухонным камином, а затем наполняли её горячей водой из кастрюль и чайников. Хорошее место, чтобы помыть голову, Ливерпуль. Приятная мягкая вода.

Все, кто жил в таких домах – а на самом деле в большинстве домов до 50-х и 60-х годов – помнят, какой холодной она могла быть. В Британии было очень слаборазвитое центральное отопление (конечно, не было никакого отопления в маленьких домах в Ливерпуле и подобных городах), а во время войны и в послевоенные годы было чрезвычайно мало топлива».

Сева Новгородцев (радиоведущий музыкальной программы “Би-Би-Си”): «В те годы в Британии о центральном отоплении почти не слыхали, а в войну и после войны с топливом было плохо».

Гарри Харрисон (брат Джорджа): «Электричества не было. За домом маленький дворик. Туалет там же, во дворе».

Джордж: «Холодно? Было холодно в те времена, холодно. У нас был только один камин. Ледяной холод. Лишь один камин в одной комнате. Никакого отопления. Зимой на окнах лежал лёд. На самом деле приходилось класть в постель бутылку с тёплой водой и в течение часа перемещать её по ней, прежде чем забраться в кровать (ты постоянно бегал наверх, чтобы перемещать бутылку), затем скидывал с себя одежду и запрыгивал в постель. А потом – ооооооооооох – лежал неподвижно и к утру, когда только согревался, тебя будили – “вставай-ка, пора в школу” – и ты высовывал руку из-под одеяла. Мороз. Ох, Боже».

14 ноября 1947 г.

Ливерпуль, Лорд-стрит в сторону Черч-стрит, 14 ноября 1947 года.

Ливерпуль, Угол Черч-стрит и Хэновер-стрит, 14 ноября 1947 года.

Ливерпуль, Пэрэдайз-стрит, ноябрь 1947 года.

Ливерпуль, Мэнистис-лейн, ноябрь 1947 года.

2 ноября 1947 г.

Джордж Тремлетт (автор книги “История Джона Леннона”): «Найджел Уолли (прим. – друг детства Джона Леннона) вспоминает, что в то время у них было ещё одно любимое развлечение – бродить в районе улочки Пенни-Лейн, дожидаясь по­ка рабочие с местных предприятий станут собираться на автобус­ной остановке, чтобы ехать в Ливерпуль. Как только все расса­живались, Джон вскакивал на площадку и громким сердитым голо­сом говорил: “Этот автобус не пойдет! Пересаживайтесь!”. Вос­торгу мальчишек не было предела, когда люди начинали суетливо покидать свои места».

Найджел Уолли (друг детства Джона Леннона): «Все ребята знали, что отец Джона ушёл из дома, но если кто-нибудь нечаянно упоминал об этом, Джон сразу выходил из себя».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «К новым товарищам Джона Мими притерпелась: как-никак дети соседей, зани­мавших, как и её семья, по полдома; но других она не выно­сила. Вдвоём они стали костяком уличной банды, готовой отдубасить лю­бого. Айвен Вон и Пит Шоттон говорили, что драка была в то время основным состоянием Джона».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Во всяком случае, динамичный дуэт “Шеннон-Лоттон” становился знаменитым, несмотря на достойный сожаления факт, что мы по-прежнему не учились в одной школе. Джон, как и Айвен Вон, ходил в начальную школу в Давдэйле, а мы с Найджелом Уэлли – в начальную школу в переулке Мосспитс. Хотя мы с Джоном, как уже было сказано, ходили в одну церковь, (где сладкоголосье занесло его в хор Святого Петра), даже этому не было суждено продолжаться долго.

Хотите верьте, хотите – нет, но тогда Джону ничто не нравилось больше, чем поездки в церковь по воскресеньям. Его необычайно восхищала торжественная атмосфера в Святом Петре: она служила Богом данной рапирой для его неистощимого юмора и проделок. И если он не сеял смуту среди своих ребят по хору или не крал виноград, предназначенный для праздника Дня урожая, то просто заливался глупым смехом во время несения службы, что делал и я, особенно, когда он начинал импровизировать своими контрапунктами в гимнах и ритуальных обрядах.

К сожалению, наши знакомые по посещению церкви (не говоря о духовенстве) не испытывали восторгов от его распрекрасных проделок, и после бесчисленных предупреждений и Джону, и мне запретили участвовать во всём упомянутом. Насколько мне известно, мы были первыми прихожанами в истории церкви Святого Петра, которых удостоили такой чести. И, тем не менее, ни мои родители, ни тётушка Мими, не были восхищены нашими “достижениями”. Моим родителям, в общем-то, не было дела до Джона, они просто считали, что он оказывает дурное влияние. А тётушка Мими, которая всегда питала иллюзии о том, что её племянник не может быть инициатором какого-то плохого поступка, в свою очередь, убеждала себя, что именно я сбиваю Джона с пути истинного. Конечно, по нашему с Джоном мнению, и я, и он являли собой образец благотворного влияния, но этим мнением никто не интересовался. Однако в некоторой степени и Мими, и мои родители были правы. Джон был исключительно нахальным ребенком, демонстрировал редкостное неуважение к старшим и имел привычку говорить именно то, что думал. Более того, к девяти-десяти годам он уже отточил свою “шпагу остроумия” настолько, что мог дать нашим родителям (и кому угодно) сокрушительный отпор всякий раз, когда его пытались поставить на своё место. Между прочим, мы всегда упоминали об опекунах Джона, как о его родителях, хотя и звали их “тётей Мими” и “дядей Джорджем”.

Постольку поскольку я предоставлял Джону благодарную аудиторию и сам получал огромное удовольствие, видя, как он свергает власть старших, я тоже отчасти был повинен в его наглости и дурном поведении вообще. А так как я во всём брал с него пример, и у моих родителей были все основания тыкать пальцем на Джона.

Приняв всё вышесказанное во внимание, пожалуй, от меня было трудно ожидать восприятия Мими, как прекрасной собеседницы. Во всяком случае, она была сторонницей строгой дисциплины, привыкшей повышать голос по малейшему поводу (так, по крайней мере, нам казалось); а свою неприязнь к кому-то или чему-то обычно выражала словом “банальный” – эта категория, несомненно, включала и меня. Тем не менее, постепенно я полюбил Мими.

Я почти сразу почувствовал, что её суровые манеры и сердитый блеск глаз чаще всего были просто ложным фасадом. У меня сложилось впечатление, что втайне Мими обожала меня и в немалой степени восхищалась, по крайней мере, некоторыми из “вздорностей”, столь громогласно ею порицаемых. В редких случаях она могла забыться настолько, что даже начинала хохотать над нашими злоключениями.

Хотя Джон и пререкался постоянно с Мими, у них было несколько общих черт характера. Оба были упрямыми, прямолинейными и откровенными. Внешне ни тот, ни другая не пытались казаться “хорошими”, но за их отталкивающей оболочкой скрывались легендарные золотые сердца. Своё огромное уважение и преклонение перед реакционной и жёлчной тётушкой Джон пронёс через всю жизнь. Конечно же, Мими, как и моя мама, была доминантной фигурой в домашнем хозяйстве. Дядя Джордж, с годами ушедший от молочного бизнеса, в противоположность ей был ласковым, как дедушка. Поэтому Мими, чьё остроумие было почти столь же отточенным, как и у племянника, регулярно упражнялась в быстроте своего языка ещё и на Джордже [Смите]. Однажды Джон рассказал мне о грандиознейшем скандале Смитов, произошедшем после того, как Джордж проиграл на скачках почти целое состояние».

26 октября 1947 г.

Найджел Уолли (друг детства Джона Леннона): «По вос­кресеньям мы ходили в церковь, в воскресную школу, и мать всег­да давала Джону два пенни, чтобы опустить их в церковную кас­су, но Джон оставлял один пенни на жевательную резинку».

Джулия Бэрд (сводная сестра Джона Леннона): «Дайкинс иногда давал Леннону карманные деньги (один шиллинг в неделю), в дополнение к пяти шиллингам, которые давала ему Мими».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Когда Пит, Айвен и Найджел стали его первой восхищенной аудиторией, Джон быстро смекнул, что он уже сияет в лучах славы. “Я был босс моей мелкой шайки, – рассказывал он Хантеру Дэвису. – Я уже тогда знал кучу похабных анекдотов. От соседки понаслушался. Чем промышляла моя банда? Так, тырила в лавках по мелочи да срывала трусишки с девчонок”. Родители других мальчиков его не любили и велели детям: “С этим – не играть”. По словам Рода Дэвиса, которого Джон встретил в церковном хоре, Леннону и десяти не исполнилось, а он уже прославился в округе как “ох, этот Леннон!”».

Род Дэвис: «По-моему мне было шесть лет, а Джону семь. Я тогда жил в Вултоне и ходил в воскресную школу при церкви Святого Петра. И в моём классе учились Пит Шоттон, Айвен Вон, Найджел Уолли. Я жил около Колина Хантона (прим. – будущего участника группы “Кворримен”), и мы имели обыкновение вместе играть на улице в футбол. Мы начали ходить в эту школу, когда нам, кажется, было года по четыре или пять, а Джон, видимо, переехал в Вултон, когда ему было, примерно, уже лет семь. Вот тогда я и познакомился с Джоном. И он был единственным, кто тратил собранные им в церкви пожертвования на жевательную резинку. На жевачку. Так что, если вы хотите узнать, каким был Джон в раннем детстве, то он уже тогда был маленьким негодяем. Ведь мы-то все, как положено, отдавали собранные нами пожертвования. А Джон и Пит… он и Пита уговаривал тратить деньги на жевательную резинку. Ясное дело, негодяй».

Найджел Уолли (друг детства Джона Леннона): «Учи­тельница из Воскресной школы, миссис Кларк, не жаловала нашу шумную компанию, точно также как руководитель церковного хора, где мы надолго не задержались – руководитель узнал, что наша компания во главе с Джоном, стащила груши, предназначенные для украшения во время праздника Урожая».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Первым “преступлением века”, которое совершат Джон и Пит, стала кража жвачки из местной кондитерской лавки. Но на этом их эпопея не кончилась – всё продолжилось, когда оба стали бойскаутами и, во что ещё труднее поверить, певчими в хоре местной приходской церкви Святого Петра. И когда бы Джон ни озорничал в воскресной школе – например, с силой вдавливал свою жвачку в руку регента, когда тот приказывал “Дай-ка сюда!”, – на фоне позади всегда хихикал Пит. Так шалости забавляли Джона ещё сильнее.

И хотя пение в хоре на свадьбах по субботам давало какой-никакой доход, а также позволило Джону впервые выступить на публике, обоих выгнали из хора за кражу фруктов на празднике урожая.

В то время Джон и не думал совершать преступления. Он просто хотел повеселиться. Но путь он уже проторил. Впрочем, дядю Джорджа лишь забавляло, когда племянник лгал, чтобы избежать неприятностей. “Ну, Мими, не быть ему викарием”, – говаривал он.

А вот Мими не улыбалась, когда поняла, что Джон таскает деньги у неё из кошелька. По её словам, то был единственный раз, когда она его ударила. “Видать, много в тот раз хапанул”, – позже поделится мыслями Леннон. Всех остальных случаев она не заметила».

9 октября 1947 г.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Те годы с Мими и дядей Джорджем были самыми размеренными и счастливыми из всего детства и юности Джона. На Рождество его брали в город, на пантомимы – как принято в семьях среднего класса, – и на одной из таких, в ливерпульском театре “Эмпайр”, он увидит, как певец Джордж Формби играет на гавайской гитаре. Ещё были поездки на песчаные дюны в Формби, а иногда и в Спик-Холл, поместье эпохи Тюдоров – совсем недалеко, если на автобусе, – и летние деньки на местных курортах, в Нью-Брайтоне и Саутпорте».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Когда Мими Смит стала матерью-воспитательницей Джона Леннона, она с большим рвением взялась за выпол­нение этой задачи. “Ни разу за все десять лет я не вышла ночью за порог этого дома”, – говорила она, как бы проти­вопоставляя себя Джулии, которая готова была вылезти в окно, если дверь оказывалась заперта. Джон Леннон, со сво­ей стороны, всегда отдавал должное тёте за то, что та дала ему дом, образование, родительское внимание – всё, чего он был лишен по легкомыслию собственных родителей. В то же время Джон испытывал глубокую неприязнь к Мими, упрекая её тем, что она сводила его с ума своим воспитанием. Не­смотря на свои благие намерения и самопожертвование, Мими Смит была далеко не самой подходящей кандидату­рой на роль матери для такого неуравновешенного мальчи­ка, каким был Джон. Будучи скорее тираном, нежели мате­рью, Мими оказалась типичной тёткой, которая, говоря о любви к детям, не умела с ними обращаться, поскольку сама она в душе давно перестала быть ребенком. Лучшим объяс­нением её неполноценности как матери является её собст­венное далеко не счастливое детство.

Вместо того чтобы родить соб­ственного ребенка, Мими неофициально усыновила одного из племянников. Взявшаяся за воспитание Джона, Мими являла собой полную противоположность его матери. Наверное, именно этим можно объяснить двойственность натуры, ко­торая была присуща Леннону на протяжении всей жизни. Джулия была весёлой и ребячливой, она любила смеяться, петь и подолгу играла с Джоном. Мими всегда сохраняла дистанцию и была холодна, она заботилась о благе племян­ника, но была нетерпима к любым “глупостям”. Джулия бы­ла исключительно ветреной особой, и дело доходило до то­го, что она приводила в дом любовников, вызывая тем са­мым ревность сына – последствия такого поведения матери мучили Джона на протяжении всей жизни. Мими и Джордж были спокойной пожилой семейной парой, никогда не вы­ражавшей открыто взаимных симпатий, и у Джона даже со­здалось впечатление, что тётка больше привязана к своим кошкам, чем к мужу. Трудно себе представить бо­лее несовместимую атмосферу, царившую в обоих домах. Если у Джулии в доме всё вечно было вверх дном и царил полный беспорядок, то Мими поддерживала в Мендипсе такую чистоту и такой порядок, какие бывают только в боль­нице. Кроме того, она была убеждена, что покой и дисцип­лина пойдут на благо племяннику. Благодаря тёте Мими, детство Джона проходило, как долгое выздоровление в боль­нице для сирот, в которой он оставался единственным па­циентом.

Воспитание Джона основывалось на двух принципах: он должен был находиться под постоянным присмотром и на­бираться культуры, которая позволила бы ему подняться вверх по социальной лестнице. Таким образом, ему разре­шалось встречаться только с теми детьми, которых тщатель­но выбирала сама Мими».

Мими: «Однажды я шла по Пенни-Лейн и наткнулась на плотное кольцо мальчишек, следящих за дракой. Вот бандиты, подумала я. Они были из другой школы, не из той, где учился Джон. Потом ребята расступились и появился, волоча за собой пальто, один из хулиганов, – о ужас, это был Джон. Джон очень любил, когда я рассказывала ему эту историю. “В этом ты вся, Мими, – говорил он. – Все хулиганы, только не я”».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Впрочем, она предпочитала видеть его играющим в одиночестве у себя в комнате или в хижи­не, оборудованной для него между ветвей дерева в саду за домом. Он мог читать, писать или рисовать, но должен был избегать буйных игр. Стараясь свести на нет пристрастия, характерные для тех, кто происходил с рабочих окраин, Ми­ми запрещала ему ходить в кино (помимо классических фильмов Уолта Диснея, на которые его отпускали два раза в год – на Пасху и на Рождество, – он все же смог посмот­реть вместе с дядей Джорджем несколько вестернов). Она наложила запрет на телевизор и комиксы, записала его в библиотеку и стала учить разговаривать так, как это делали “шикарные люди”. Она хотела, чтобы он пошёл учиться и стал первым мальчиком в семье, получившим профессио­нальное образование».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «То были дни расцвета вестернов, время, когда гремели “Кольт сорок пятого калибра”, “Красная река”, “Рио-Гранде”. Дядя Джордж, несмотря на запреты Мими, не раз водил Джона, а иногда и Пита в местный кинотеатр “Вултон пикчерз”. Как и все маленькие мальчики в те времена, Джон обожал вестерны и неизменно выбирал сторону краснокожих, когда он и его банда разыгрывали сражения с ковбоями и армией США. “Это так похоже на Джона. Он всегда вставал на сторону слабых”, – с улыбкой будет вспоминать Мими. Конечно, историю приходилось переписать, он же был вожаком банды! Так что в битвах всегда побеждали индейцы, а предводительствовал ими Джон в головном уборе из фазаньих перьев, который ему сделала Мими. “Он ему очень нравился. Никогда его не снимал, – расскажет она. – Вот как сейчас вижу его в саду – привязал к дереву Пита Шоттона и пляшет вокруг него”.

Даже в этих ковбойско-индейских играх Джон всегда должен был верховодить. И если он решал, что “насмерть” поразил врага из своего понарошечного оружия – будь то винтовка или лук, – и кричал: “Падай и замри, ты умер!” – тому оставалось лишь упасть и притвориться мертвым, и никак иначе».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Во всех своих педагогических начинаниях Мими пользо­валась поддержкой мужа. Несмотря на то, что отец Джорд­жа Смита содержал молочную ферму, в этой семье было несколько учителей, включая и эксцентричного братца Джор­джа, который числился в штате Ливерпульского института. Сам Джордж Смит когда-то мечтал стать архитектором. Но добившись замечательных результатов в рисовании и ино­странных языках, был отчислен из школы за непослушание: мальчик ударил по мячу после того, как ему это запретили. Поэтому он стал работать с отцом, Фрэнки Смитом, а затем отправился служить в армию. Молочная ферма была прода­на ещё во время войны, после смерти Фрэнки, который уто­нул в болоте, и по возвращении из армии Джордж устроил­ся работать на авиационный завод.

Когда в страну вернулся мир, Джордж остался без работы. Будучи большим любителем скачек, он открыл “подпольную” букмекерскую контору, но потерял на этом много денег, по­сле чего контору закрыл и вышел на вынужденную пенсию. Теперь он получал доход от нескольких домов, доставшихся ему в наследство, в которых Мими сдавала комнаты студен­там медицинского факультета. Жить становилось все труднее, причем до такой степени, что Джон впоследствии признавал­ся: у тетки он никогда не мог наесться досыта.

Джордж, у которого после неудач в бизнесе образовалось много свободного времени, учил племянника читать по га­зетам, рисовать карандашом и акварельными красками. Ни он, ни Мими ничего не понимали в музыке, но радиопри­емник в гостиной не умолкал целый день, а благодаря до­полнительному динамику Джон получил возможность слу­шать радио и у себя в комнате. Он мог часами валяться на кровати, задрав ноги на стену, погрузившись в чтение или предаваясь мечтам».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Тогдашние дети по большей части развлекали себя сами. Каждый будний день, в пять вечера, по радио на “Би-Би-Си” шла передача “Детский час”, посвящённая тому, какими должны быть правильные дети в достойной семье среднего класса. Но от вечерних игр в саду или чтения в комнате Джона будет отвлекать вовсе не она, а пятнадцатиминутный радиосериал “Дик Бартон – спецагент”, начинавшийся без четверти семь.

В те дотелевизионные дни (во всяком случае, у огромной массы людей телевизоров не было) нацию, словно клей, объединяло радио с такими комедийными шоу как “Вверх по шесту” и “Жизнь с Лайонами” – сериалом об американской семье, живущей в Лондоне. Эти передачи слушали все. Позже Джон не раз вспомнит, что в его доме было не так много музыки, но в те дни ребенок мог получить неплохое представление о популярной классике и ариях, слушая на “Би-Би-Си” еженедельную программу по заявкам “Любимцы всей семьи”».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Несмотря на амбиции Мими, Смитов не принимали в буржуазных семьях, которые жили по соседству. Как они ни старались, им суждено было навсегда остаться простолюди­нами. Джорджу ставили в упрек то, что он был букмекером, а Мими недолюбливали за чрезмерную чопорность и недру­желюбие. Джон, который воспитывался как респектабель­ный буржуа, после ряда неприятных инцидентов обнаружил, что в действительности к этому миру не принадлежит. И тогда он восстал – не против класса, отторгшего его, и да­же не против буржуазии, а вообще против любых форм об­щественной жизни, даже самых маргинальных. Всю свою жизнь Джон Леннон считал себя изгоем».

Джон: «Больнее всего быть нежеланным, сознавать, что родители не нуждаются в тебе так, как ты нуждаешься в них. В детстве у меня бывали минуты, когда я упорно не замечал этой уродливости, не хотел видеть, что я нежеланный. Эта нехватка любви вливалась в мои глаза и в мой разум.

По-настоящему я никогда и никому не был нужен. Звездой я стал только потому, что сдерживал чувства. Ничто не помогло бы мне пережить всё это, будь я “нормальным”. Порой я даже радовался тому, что у меня нет родителей. Родные большинства моих друзей мало чем напоминали человеческие существа. Их головы были забиты мелочными буржуазными опасениями. А мою переполняли мои собственные мысли и идеи. Я жил развлекаясь и втайне мечтал найти того, с кем можно поделиться мыслями. Большинство людей я считал мёртвыми. Немногих – полумертвыми. Любого пустяка хватало, чтобы рассмешить их.

Большинство людей всю жизнь находятся под чужим влиянием. Некоторые никак не могут понять, что родители продолжают мучить их, даже когда их детям переваливает за сорок или за пятьдесят. Их по-прежнему душат, распоряжаются их мыслями и разумом. Этого я никогда не боялся и никогда не пресмыкался перед родителями».

Джон и Мими.

Джон и Джордж Смит.

1 октября 1947 г.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «В школе Джон научился читать и писать, и Мими восприняла это как знак: пришла пора дать ему классику её детства, “Алису в Стране чудес” Льюиса Кэрролла. Сначала она читала Джону вслух, а потом оставила ему книгу. За несколько лет он много раз перечитает и пристально изучит её, как и продолжение, “Алису в Зазеркалье”, вместе со стихотворением “Морж и Плотник”. Он любил абсурдистские стишки, игру со словами и мир грёз. Двадцать лет спустя он с головой уйдет в воспоминания об этих книгах, написав сюрреалистические песни “Я – морж” (I Am The Walrus) и “Люси в небе с алмазами” (Lucy In The Sky With Diamonds)».

Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Мими поощряла чтение и стала приносить ему кипы книг из местной библиотеки. Джон стал много читать. Он очень любил поэзию, а стихотворение Льюиса Кэрролла “Бармаглот” (прим. – сказочное чудовище, персонаж детского шуточного стихотворения – “абракадабры”) из “Зазеркалья” стало его любимым. От “Алисы в Стране чудес” он пришёл в такой восторг, что изобразил всех персонажей».

“Алиса в Стране чудес”, 1947 год.

Джон: «Я обожал “Алису в Стране чудес” и рисовал всех персонажей. Писал стихи а-ля “Бармаглот”. Я становился то Алисой, то Просто Уильямом (прим. – персонаж рассказов Ричмела Кромптона о непослушном и очень смешном мальчике). Сам придумывал истории Уильяма, в которых участвовал. Когда я начал писать серьёзные стихи, со всякими там переживаниями, то стал изменять почерк, писал неразборчиво, чтобы Мими не смогла прочитать. Я напускал на себя суровость, а на самом деле был вовсе не такой. Я часто говорил тёте: “Ты выбрасываешь мои стихи, но ты пожалеешь об этом, когда я стану знаменитым”».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «По правде говоря, из того, что сохранилось после гене­ральных уборок Мими, нельзя сделать вывод о каком-либо таланте Джона. Но одной из неоспоримых способностей, без сомнения, был дар красно­речия. Мими Смит можно упрекать в чем угодно, но нельзя не признать, что именно она научила племянника выражать свои мысли. Будущий герой вокальной культуры очень рано стал прекрасным оратором. Независимо от того, радовал или огорчал он слушателей своими речами, его слова никогда никого не оставляли равнодушным. И этим он был обязан своей тетке. “Я всегда считала, что необходимо высказывать то, что у тебя на сердце”, – объясняла Мими, чей строгий, высокомерный и нравоучительный тон можно уловить в ре­чах Леннона, особенно в период после его ухода из “Битлз”, когда он стал изображать из себя пророка.

Тем не менее, когда маленькому Джону надо было пере­ходить от разговорного языка к письменному, начинались серьёзные проблемы. Представьте себе изумление учителей, когда они поняли, что блестящий ребенок, который обожал читать и использовал богатейший словарный запас, не мог правильно произнести по буквам самые простые слова. Он переставлял местами буквы, писал вместо нужного слова другое, схожее по звучанию. И только через много лет Леннон узнал, что причина этих детских ошибок (равно как и неспособность к правописанию) заключалась в дис­лексии, довольно часто встречающемся неврологическом недуге (прим. – дислексия ­– специфическое расстройство способности к обучению, при котором характерны сложности с точным и быстрым распознаванием слов при чтении, а также с письмом под диктовку)».

Джон: «Я думал тогда, что я или гений, или сумасшедший, а так как сумасшедшим себя не считал, то решил, что я, должно быть, гений».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Прочитав книгу о жизни Винсента Ван Гога, он уяснил для себя ещё одну мысль, которая успокоила его – возможность существования “сумасшедше­го гения”».

Джон: «Я любил “Ветер в тростниках” (прим. – книга К. Грехема, относящая­ся к классике английской детской литературы). Я прочел эту книгу и по­чувствовал, что должен прожить её сам. Мне захотелось стать главарем школьной банды, чтобы заставить ребят играть со мной в мои игры, в те, о которых я только что прочел».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Двойственность в характере Джона проявилась в том, что по его собственному выражению, он постоянно перехо­дил от созерцательного спокойствия к агрессивному возбуж­дению. Получив воспитание затворника в Мендипсе, где он был вынужден отгораживаться от мира и концентрировать­ся на интеллектуальной деятельности, Джон рано понял, сколь высокую цену приходится платить, если хочешь най­ти защиту от внешнего мира: это цена одиночества. “Я ви­дел одиночество!” – воскликнет он много позже, вспоминая об этих годах своей жизни. А вскоре, когда одиночество и лишенное эмоций существование начали порождать галлю­цинации, ему стали являться странные видения.

Иногда он усаживался перед зеркалом и, замерев, прово­дил не менее часа, глядя самому себе прямо в глаза и посте­пенно погружаясь в какое-то подобие транса. “Я видел, как начинало меняться мое лицо, – спустя годы рассказал Джон биографу ‘Битлз’ Хантеру Дэвису, – как глаза становились всё больше, а комната исчезала!” Умение проходить сквозь зеркало открыло перед мальчиком волшебный мир видений и фантазий, который впоследствии он будет стараться ис­следовать еще глубже при помощи наркотиков».

Джон: «Я вижу цветные сны, всегда сюрреалистичные. Мир моих сновидений похож на картины Иеронима Босха и Дали, он нравится мне, я с не­терпением жду его каждый вечер.

Один из часто повторяющихся снов, который я вижу на протяжении всей жизни, – это полет. Я всегда летаю, когда мне грозит опасность. Помню, ещё в детстве я летал во сне, будто плыл по воздуху. Обычно я летал над хорошо знакомыми местами, там, где я жил. А иногда мне снились кошмары, в которых на меня надвигался гигантский конь или ещё что-нибудь страшное, а мне приходилось улетать. Когда такие сны мне снились в Ливерпуле, я объяснял их своим желанием покинуть город.

В самых ярких сновидениях я видел себя сидящим в самолете, который пролетал над каким-нибудь районом Ливерпуля. Впервые я увидел этот сон, когда учился в школе. Самолёт летал над городом кругами, поднимаясь всё выше и выше.

Ещё в одном классном сне я нахожу тысячи монет достоинством полкроны. А иногда я нахожу в старых домах клады – такие огромные, что мне их не унести. Я рассовываю монеты по карманам, нагребаю полные пригоршни, складываю их в мешки, но мне никогда не удается унести с собой столько денег, сколько мне хочется. Наверное, этот сон – отражение неосознанного стремления возвыситься или вырваться из нищеты.

Поиски выхода снятся нам до тех пор, пока мы не находим его физически.

К своему родному городу я отношусь точно так же, как любой другой человек. Я встречал людей, которые терпеть не могут города, где родились и выросли. Наверное, потому, что там им жилось паршиво. Моё детство в Ливерпуле было счастливым и здоровым, и мне нравится вспоминать о нём. Это не помешало мне уехать и жить в другом месте, и всё-таки моим родным городом остается Ливерпуль.

В Ливерпуль съезжаются ирландцы, когда у них кончается картошка, здесь же оседают чернокожие и трудятся, как рабы. Среди нас было немало потомков ирландцев, негров, китайцев и так далее.

Ливерпуль – бедный, почти нищий город, здесь живется нелегко. Но его жителям присуще чувство юмора, потому что они часто страдают; они постоянно сыплют шутками. Ливерпульцы на редкость остроумны. А ещё почти все они говорят немного в нос – наверное, из-за аденоидов.

Ливерпуль – второй по величине порт Англии. В XIX веке деньги делали на севере. Именно там жили отважные, грубоватые люди, среди которых часто попадались нич­тожества. На нас, как на диковинных зверей, смотрели сверху вниз южане, лондонцы».

Вашингтон–стрит, вид на Ливерпульский англиканский собор.

Ливерпуль. Дети играют на месте взрыва бомбы в феврале 1949 года, фото Чарльза Хьюитта.

Трущобы Ливерпуля, вид на доки со стороны Незерфилд–роуд в направлении Скотланд–роуд. 11 ноября 1949 года.

15 сентября 1947 г.

Билл Шиптон (одноклассник Джона Леннона в школе “Давдейл”): «Помню, как познакомился с Джоном, которому было тогда шесть лет. Мы все стояли хороводом, держась за руки (мальчик, девочка, мальчик, девочка и так далее). Джон стоял на противоположной от меня стороне круга, хотя я тогда и не знал его имени, и держал за руку девочку по имени Джейн, но я очень хотел взять её за руку, поэтому я подошёл к ним, ударил Джона, и взял её за руку. В следующую секунду я почувствовал на своей заднице линейку учителя; мы с Джоном сидели на полу и плакали. Меня вывели из класса и сказали, чтобы я сидел, пока моя мама не придет за мной».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Не сомневаясь в учебных успехах Джона, Мими, должно быть, гордилась тем, что её поощрение приносит столь скорые плоды. Вечерами они с Джоном часто сиживали за обеденным столом: Джон писал и рисовал, Мими – читала. Хоть она и была во многом строгой, вместе они немало смеялись, потому что он всегда мог развлечь её придуманными словечками и легкомысленной детской наивностью, и с ним было хорошо – возможно, с ним Мими ладила даже лучше, чем с мужем.

Но таким Джон был дома. В школе он был другим. С самых первых дней он затевал ссоры на детской площадке и быстро прослыл хулиганом. “Тихоня в уголке – нет, это не про него. Если где возникал шум, значит, там Леннон. Трудным ребенком он не был, но никому ничего не спускал”, – сказал в 2009 году в интервью газете “Гардиан” комик Джимми Тарбак, который в то время тоже учился в школе “Давдейл”.

“Внимания хотелось, вот я и злобствовал, – объяснит позже Джон. – Я жаждал верховодить. Это как-то поприятнее, чем быть одним из слюнтяев. Я хотел, чтобы все делали то, что я скажу, смеялись над моими шутками и признавали меня главарем”.

Почему он хотел верховодить и почему сквозь эту призму его характер преломлялся всю жизнь – этого он никогда не объяснял или, возможно, не понимал. Но именно в стремлении биться за главенство – хотя чаще на словах, а не в драке – и в том, чтобы немедленно наносить ответный удар, он нашёл самый быстрый путь к своему становлению. Родившись в октябре, он, скорее всего, оказался старше многих в классе – наверное, это помогало ему и на детских площадках. Но его всегда отличала зрелость, несоответствующая его возрасту. Он казался более взрослым, чем был, и более умудрённым, чем сверстники, – с этим намеренно певучим растягиванием слов, с этими речами, пронизанными сарказмом и в то же время неоспоримыми.

Но может, было не только это? Школа стояла на дороге из пригорода в Ливерпуль. В ней явно было немало “крепких орешков”. Первые шаги в жизни Джон делал на суровой земле. Может, он очень рано понял, что внешний мир может быть враждебным – и если он хочет найти в нём своё место и сохранить его, то придется стоять за себя и разбираться с соперниками точно так же, как с задирами в школе? Может, он и правда, как однажды предположит Пол Маккартни, заключил себя в скорлупу?

Как бы там ни было, эта черта – непрестанное бунтарство – останется с ним навсегда. Он почти никогда не упускал возможности пошутить – и почти никогда не отступал в споре, а в припадках злости разражался руганью, с чем придется столкнуться почти всем его близким. Он будет редко просить прощения, хотя не раз изменит мнение о людях, которых обидел. “А, да я просто трепал языком”, – будет постоянно оправдываться он, когда ему напомнят об особенно жестоких оскорблениях.

Но эта жестокость, воплощенная в словах, была его неотъемлемой частью – ещё одной стороной человека по имени Джон Леннон».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «В школе Джон быстро снискал себе самую дурную репутацию. “Мы все немного побаивались его, – вспоминает одна из одноклассниц Джона. – Наши матери постоянно косились на него, как бы говоря нам: ‘Держись подальше от этого мальчишки!’”»

Джон: «На протяжении всех лет учебы в “Давдейле” я дрался, побеждая тех, кто был сильнее, с помощью “психических атак”. Я уверенно заявлял, что побью их, и они верили, что я на такое способен. Обычно я бил их, если они были доста­точно малы, но прибегал к длинным речам и сбивал их с толку, если они были старше. Главное – оставаться хозяином положения. Поскольку я не был привязан к родителям, я умел оказывать влияние на других мальчишек. Это подарок, который мне достался, – отсутствие родителей. Я часто плакал оттого, что у меня их нет, но вместе с тем с радостью сознавал, что у меня не всё так, как у других».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Сразу за Менлав-авеню была Вэйл-роуд, тихая улочка, вдоль которой в основном тянулись двухквартирные домики. В семь лет Джон встретил там лучшего друга детства, с которым будет близок всю жизнь. Это был светловолосый паренёк по имени Пит Шоттон».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Мы росли вместе в лесистом предместье Вултона, расположенного за тридевять земель от сурового прокопченного порта, знаменитые доки и викторианские памятники которого так упорно пытались уничтожить в последнюю войну. Своими лесами и всхолмленными полями Вултон тогда всё ещё очень напоминал английскую деревеньку; в нем даже была своя собственная маленькая молочная ферма. Владельцем её был тихий и добрый джентльмен Джордж Смит, проворная жена которого (в девичестве – Мери Стэнли) приходилась Джону Леннону его тётушкой Мими.

Уже сам факт, что Смиты владели ещё и собственным особняком на две семьи, был в те дни признаком солидного мелкобуржуазного достатка, даже хотя его расположение на главной улице Вултона было едва ли столь же соблазнительно, как, скажем, на узких и тихих переулках, проходящих вдоль церкви Святого Петра и внушительного готического здания приюта “Земляничные поля”. Но зато, когда Смиты переехали в Мендипс, им открылся вид на великолепную площадку для игры в гольф и даже на маленькое живописное озеро. К несчастью, немецкие пилоты во время своих ночных налётов часто принимали его очертания за мерсисайдские доки и перепуганные местные власти дали приказ захоронить это озерко под обломками разбомбленных домов. С тех пор оно превратилось в большое поле грязи под названием “Верхушка”. Вскоре после этих важных событий в остальном ничем не примечательной истории Вултона, Джон переехал жить к своей тёте Мими в дом 251 на Менлав-авеню.

Наша семья жила на Вэйл-роуд, 83, в стороне прямо противоположной от “Верхушки” и совсем рядом с Мендипсом. Мой отец, Джордж, был чертёжником, а мать, Бесси, до середины 50-х работала в службе департамента по изучению общественного мнения, а потом занялась бизнесом, открыв в Вултоне небольшой магазин.

Как Джон Леннон, так и я, и моя сестра Джин, старший брат Эрнест, в меру своих сил радовались безоблачному детству. Кроме водопровода, нашему маленькому неоштукатуренному дому предстояло пережить и гордость за первый на Вэйл-роуд телевизор. Но это вовсе не означает, что мы были избалованными детьми, по крайней мере, по нынешним временам. Деньги на наши карманные расходы были строго ограничены, конфет мы почти не видели, а послевоенная карточная система была фактом, достойным сожаления. В виде компенсации детям моего возраста постоянно напоминали о нашем главном счастье: спасении от фашистов, или “вшистов”, как называл их в детские годы Джон».

План-схема, нарисованная Питом Шоттоном: 1 – дом Джона; 2 – дом Пита; 3 – дом Найджела; 4 – дом Айвена; 5 – дом Барбары; 6 – церковь Святого Петра; 7 – воскресная школа Святого Петра; 8 – пруд; 9 – “дом” (убежище) в играх; 10 – приют “Земляничные поля”.

1 – дом Джона Леннона; 6 – церковь Святого Петра.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «В школе “Давдейл” Пит не учился. У него уже были друзья, когда Джон переехал в Вултон, – Айвен Вон и Найджел Уолли.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «В шесть лет я, как мне казалось, утвердил за собой звание главаря небольшой шумной ватаги мальчишек из соседних домов. В неё входили: многообещающий буквоед Айвен Вон и сын сержанта полиции Найджел Уолли, которые тоже жили на Вэйл-роуд. Моё главенство, так или иначе, никем всерьёз не оспаривалось, пока не стало давать себя знать присутствие одного из новичков нашего квартала. Звали его, как вы уже могли догадаться, Джон Леннон.

Каждое воскресенье Айв, Найдж и я обычно ездили на велосипедах в приходскую церковь Святого Петра – величественное здание, построенное, как и многие другие в Вултоне, из добываемого на местных каменоломнях красного песчаника. После того, как Джона зачислили в наш класс воскресной школы, его соучастие в наших еженедельных поездках выглядело вполне естественно, и постепенно он проник в мою банду. С самого начала этот мальчишка был отнесен нашими родителями к категории “оказывающих дурное влияние”. Он был не только выше, сильнее и агрессивнее любого из нас, но и гораздо более умудрённым опытом этого огромного порочного мира.

Перед поездкой в церковь каждому из нас давали по нескольку пенни для пожертвования. Джона необычайно удивило то, что мы использовали эти деньги точно по назначению, а не тратили их на жевательную резинку. И вот, по его наущению, мы начали ездить окольным путем до ближайшей кондитерской, и потом, когда садились на свои места в маленькой группке воскресной школы, громко щёлкали жевательной резинкой.

Конечно, попечительницу нашей группы миссис Кларк такое кощунственное поведение приводило в смятение. Однако, будучи доброй христианкой, она никогда не могла заставить себя отобрать или уничтожить нашу “собственность”. Напротив, она обычно протягивала руку и терпеливо просила отдать ей на хранение до конца урока совращающие нас с пути истинного лакомства. Все мы получали огромное удовольствие, когда вдавливали остатки резинки в большие мягкие руки миссис Кларк. И хотя после этого её пальцы зачастую слипались, добрая женщина прилагала все усилия, чтобы возвратить в конце урока каждый кусочек его законному владельцу. Конечно, никто из нас тогда уже не имел ни малейшего желания делать с этими безвкусными комочками что-то ещё.

Однако, несмотря на подобные инспирируемые Ленноном развлечения, мои чувства к новому “соучастнику преступлений” находились в немалом смятении. Ведь, в конце концов, Джон был почти на год старше: я родился 4 августа 1941 года, а Джон – 9 октября 40-го, а разница, скажем, между шестью и семью была очень существенной. Я начал ощущать, что Найдж и Айв запросто отдают этому самодовольному новичку ту же дань уважения, которую раньше приберегали для меня одного. Конфликт был неизбежен.

И самую первую трещину в броне Джона я обнаружил в воскресной школе. Перед началом занятий миссис Кларк всегда просила нас полностью назвать свои имена. И тут выяснилось, что мать Джона в нетипичном порыве патриотических чувств одарила его вторым именем Уинстон (в честь того самого Черчилля). Хотя эта тайна была поведана миссис Кларк почти беззвучно и с явным нежеланием, я довольно быстро смог расшифровать два слога, невнятно пробубненные между “Джон” и “Леннон”. Я также решил, что для розовощекого семилетнего мальчугана имя Уинстон было более чем странным. Нанося ему очередные оскорбления, я стал звать его “Винни” каждый раз, когда чувствовал, что его нужно немного приструнить (Winnie – уменьшительное от женского имени Уинифред). В компании Джон всегда делал вид, что не замечает моих упоминаний об этом ненавистном имени. Уже в том юном возрасте он понимал, что иное поведение будет лишь способствовать распространению его “страшной тайны” и побудит остальных членов банды присоединиться к моим неприятным выкрикам “Винни! Винни!”. Напротив, он ждал возможности разобраться со мной персонально, с глазу на глаз.

И эта “разборка” произошла однажды днём, когда я мирно шёл домой через “Верхушку” к месту пересечения Менлав-авеню и Вэйл-роуд. Посреди этого пустыря возвышалась насыпь, поросшая кустарником и небольшими деревцами – и вдруг оттуда появился Джон Уинстон Леннон. Без лишних слов он встал между мной и моей конечной целью пути.

– Слушай, ты, – сказал он, не повышая голоса и глядя на меня сверху вниз, – если ты ещё будешь называть меня “Винни”, я из тебя сделаю отбивную.

– Ну давай, Винни, – ухмыльнулся я, – только сперва это нужно доказать, и я хотел бы посмотреть, как ты это будешь делать.

Доказательств долго ждать не пришлось. В следующую секунду я уже лежал на лопатках, а Джон, сидя на мне, придавливал мои бицепсы коленями.

– Итак, – торжествуя сказал он, прижав для верности к земле и мои кисти, – больше ты не будешь называть меня этим именем, правда?

– Нет, нет, – пробормотал я. – Конечно, нет.

– А ты в этом уверен, Шоттон?

– Слушай, Джон, – сказал я, – твоя взяла, но если ты собираешься меня бить – давай, не откладывай. Инстинктивно я почувствовал, что он не в состоянии ударить того, кого сделал беззащитным.

– Ладно, Шоттон. Давай, обещай, что больше не будешь звать меня “Винни” или говорить кому-то, что меня зовут Уинстон, и я тебя отпущу.

– Обещаю.

– А ты не врешь? – я уже почувствовал, что его хватка ослабевает.

– Да провалиться мне на этом месте!

После этого Джон освободил меня, а я сделал вид, что бегу домой. Но едва удалившись на безопасное расстояние, я обернулся и дал ответную очередь: “Винни-Винни-Винни-Винни-Винни!”

Если бы взглядом можно было убить, то в следующую секунду я был бы мёртв.

– Ну, Шоттон, ты за это поплатишься! – взбушевался Джон, показывая мне кулак.

– Ну, тогда попробуй догнать меня, Леннон!

Мы стояли как вкопанные посреди грязного поля. Джон смотрел на меня, а я, ухмыляясь, – на него, и очень медленно на его лице появилась широченная улыбка. Он понял, что его перехитрили, но оба мы понимали и то, что эта наша “разборка” в конце концов была не более – или не менее, чем просто игрой и шуткой. И в этот момент полного взаимопонимания, я понял, что мы с Джоном, по крайней мере, будем хорошими приятелями. Джон, со своей стороны, убедился в том, что я заметно уступаю ему в чисто физической силе.

Эта стычка – моё первое отчетливое воспоминание о Джоне Ленноне – ознаменовала настоящее начало нашей дружбе: в течение нескольких следующих лет нам двоим суждено было стать буквально неразлучными.

В целом я сдержал своё обещание. Я никогда больше не разглашал его второго имени и впредь называл его “Винни” в очень редких случаях, когда он вёл себя со мной слишком нагло – и то вне пределов слышимости ушей наших друзей. Тогда он часто мстил мне тем же, обзывая меня “Снежок”, после того, как я неосмотрительно назвал ему своё самое первое прозвище (так меня окрестили няньки в больнице, где я родился, за мою белокурую голову, которая тогда казалась белоснежной).

После того как наши отношения стали напоминать отношения двух сиамских близнецов, Джон переименовал нас в “Шеннона и Лоттона”. Уверен, вы согласитесь, что это звучало лучше, чем “Винни и Снежок”. Это также указывало на ряд зарождающихся черт характера Джона (хотя в то время я едва ли мог это знать). Во-первых, он всегда – даже тогда – играл словами. А во-вторых, его перевертыш “Шоттон – Леннон” предвещал начало его стойкой привычки соединять своё имя с именами людей, с которыми он был наиболее близок. Я встречался с личностями столь же сильными и индивидуалистичными, как Джон, но в отличие от них, он всегда находил партнера. Его пугала уже одна мысль остаться в одиночестве с самим собой».

1 сентября 1947 г.

Бэрри Майлз (автор книги “Календарь ‘Битлз’”): «В сентябре Пол начал учиться в начальной школе “Стоктон Вуд-Роуд”».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Мать не хотела посылать его в католическую школу, потому что невзлюбила эти учреждения в свою бытность патронажной сестрой».

Билл Харри (автор книги “Энциклопедия Пола Маккартни”): «Большая начальная школа “Стоктон Вуд-Роуд” была построена в районе Спик после войны. Она располагалась недалеко от дома, где жил Пол, и стала первой начальной школой, которую он начал посещать (Майк поступил в неё через год после Пола)».

Начальная школа Англиканской церкви “Стоктон Вуд-Роуд” на Аллан-Сейнтс-роуд, Спик, Ливерпуль.

Билл Харри (автор книги “Энциклопедия Пола Маккартни”): «Директриса школы отметила, что Пол был спокойным ребёнком и хорошо учился».

20 августа 1947 г.

Марк Эшворт (автор публикации “Маккартни в Эвертоне (1945-1947)”, 2012): «Обратите внимание на мальчиков на заднем плане слева. Возможно ли, что в кадре юные Пол и Майк Маккартни?».

Увеличенный фрагмент снимка. В кадре, предположительно, Пол (смотрит в камеру), Майк смотрит в сторону реки Мерси.

Питер Ходгсон: «Я наткнулся на этот снимок на сайте газеты “Ливерпуль Эко”. Речь шла о выделении денег на приведение в порядок побережья Олгет (прим. – берег реки Мерси). Детьми Пол и Майк Маккартни, а также Джордж Харрисон часто бывали на этом берегу, поэтому я решил увеличить этот снимок и изучить его. Мальчики на берегу очень похожи на Пола и Майка Маккартни на снимках того времени. К тому же семья Маккартни переехала в Спик в 1947 году. Для меня нет никаких сомнений, что на снимке именно они.

Рядом с Полом и Майком стоит девочка в белом платье и с белой лентой в волосах. Я вспомнил, что видел фотографию юного Пола, сидящего в дворике дома в Спике, а рядом была девочка в белом платье с белым бантом. Должно быть, что на снимке побережья Олгет та же девочка с Полом и Майком».

Марк Эшворт (автор публикации “Маккартни в Эвертоне (1945-1947)”, 2012): «Как ни удивительно, но в “Ливерпуль Эко” решили, что единственным способом решить эту проблему будет спросить мнение одного из братьев Маккартни. Они показали фотографию Майку Маккартни, который сказал следующее: “Не могу сказать, что это именно мы, но вполне может быть. Я бы сказал, что вероятность того, что это мы, составляет пятьдесят на пятьдесят. На снимке берег Олгет, где мы играли в то лето. Мы действительно носили такие шорты с лямками, наши волосы были такими, и разница в росте между двумя мальчиками выглядит соответственно, поскольку наш мальчик старше меня на 18 месяцев. По соседству от нас жила похожая маленькая девочка, имя которой я не могу вспомнить – она была нашей соседкой дома на Вестерн-авеню, Спик (мы жили в доме 72, так что ей сейчас около семидесяти или семидесяти четырёх). Она была примерно одного возраста с нашим мальчиком и похожа на девочку, стоящую на снимке рядом с мальчиком, который мог быть Полом. Так что, вполне возможно, что на снимке мы. Но я не уверен. Увлекательная история!”».

Майк Маккартни, 2016 г.

15 августа 1947 г.

Марк Эшворт (автор публикации “Маккартни в Эвертоне (1945-1947)”, 2012): «В августе 1947 года семья Маккартни переехала в Южный Ливерпуль. Муниципальной службе акушерства Ливерпульской корпорации требовалась акушерка с постоянным местожительством в новом жилом комплексе в Спике, и при приёме на эту работу предоставлялось бесплатное жильё в доме 72 на Вестерн-авеню. Мэри согласилась, и после двух лёт проживания в “Белых садах сэра Томаса Уайта” семья снова переехала».

Пол: «Я не знаю почему. Может быть, она сама проявила инициативу. Может быть, она хотела переехать в новый дом, потому что вместе с работой у неё появился дом».

Майк Маккартни (брат Пола Маккартни): «Первый дом, который я помню, был с террасами, принадлежавший корпорации, в Спике. Папа был продавцом хлопка, а мама – районной акушеркой. Это был аккуратный маленький домик, за которым прекрасно ухаживала мама, которая старалась изо всех сил для всех нас. Но ни дом, ни район ей не очень нравились. Я не сомневаюсь, что именно она стояла за всеми нашими переездами в последующие несколько лет – мы переезжали не менее пяти раз. Каждый раз новый дом был немного лучше предыдущего; район становился более респектабельным, чем тот, из которого мы уезжали. Имейте в виду, всё это были обычные дома с террасами. Но садики возле дома становились всё больше и больше. И по мере того, как районы становились “лучше”, люди в них общались всё меньше, и круг наших друзей становился всё меньше и меньше».

Марк Эшворт (автор публикации “Маккартни в Эвертоне (1945-1947)”, 2012): «Сохранился документ – протокол заседания комитета по здравоохранению 1947 года, касающийся переезда Мэри Маккартни на Вестерн-авеню, 72, в котором говорится: “Медсестра Маккартни понесла расходы по перевозке мебели на этот адрес, и поскольку переезд был осуществлён в интересах акушерского отделения, комитет предлагает в соответствии с обычной практикой выплатить ей сумму, не превышающую 5 фунтов стерлингов, для покрытия её расходов”».

Вестерн-авеню.

Бэрри Майлз (автор книги “Через много лет”): «Район Спик получил своё название из-за свиноферм, которые окружали Ливерпуль; англосаксонское “Спик” означает “бекон”. Когда в 1936 году началось строительство “города нового образца”, в посёлке Спик вместе с деревушкой Оглет было всего тридцать семь домов. Было построено более 35 000 домов и квартир, в основном для расселения людей из трущоб южной части Ливерпуля. Несмотря на то, что здесь были хорошо оборудованы школы, клиники, парки и игровые площадки, это было довольно унылое место. Идея переселить людей в сельскую местность не сработала. Люди скучали по суете улиц, местным пабам, магазинам на углу и чувству общности, и им казалось, что городской совет взял и выбросил их в поле, подальше от посторонних глаз. Низкие, однообразные дома с террасами, отсутствие поблизости магазинов или развлекательных заведений и большая удаленность от центра города быстро превратили его в суровое рабочее гетто, отделённое от остальной части Ливерпуля промышленным районом и аэропортом. Однако поблизости были густые леса, а до реки Мерси было всего несколько минут ходьбы.

Полу и Майку в Спике больше всего нравилась сельская местность. Через пару минут они могли оказаться на Донжон-лейн, которая вела через поля к берегам Мерси. Река в этом месте очень широкая, и огни порта Элсмир видны на дальнем берегу за огромными зыбучими отмелями из ила и песка. В ясный день за Уирралом можно было увидеть весь Уэльс».

Пол: «Наша семья всегда напоминала мне первых американских переселенцев, движущихся куда-то в веренице крытых повозок. Едва мы успевали освоиться в одном доме, как нам приходилось перебираться в новый – скажем, в окрестностях Спика, где ещё не успели проложить дороги. Там мы жили некоторое время, а потом, будто по условному сигналу, снова переезжали куда-то. И это не казалось нам странным, к такой жизни мы уже привыкли. Пригороды Ливерпуля были границами, рубежами, куда нас посылали. Несмотря на это, у меня было безоблачное детство. Я рос с братом Майком, который был на полтора года младше меня».

Пол: «Если кто-нибудь из нас ушибал колено или ещё что-нибудь, то этому уделялось невероятное внимание, потому что она была медсестрой. Она была очень доброй, очень любящей. Мы часто сидели у неё на коленях и обнимались. Она была очень мягкой. Полагаю, у нас с ней были очень близкие отношения. Мой брат считает, что ему уделялось немного больше внимания, потому что был младше. Я же, будучи старшим, просто старался быть более суровым. Она любила шутить, у неё было хорошее чувство юмора, и она была очень доброжелательной.

Полагаю, она была довольно симпатичной. Для меня она была просто мамой, а на маму смотрят не так, как на кинозвёзд или что-то в этом роде. У неё были слегка волнистые волосы, немного завитые, я думаю, она бы назвала свои волосы русыми. Они не были чёрными, как смоль, или рыжими, или светлыми, или какими-то ещё, это было что-то среднее. У неё было слабое зрение, и она носила очки без оправы. Она была довольно привлекательной. У неё был красивый почерк и довольно хорошее произношение для жителя Ливерпуля, и она заставляла нас говорить безукоризненно правильно. Вот почему у меня никогда не было заметного ливерпульского акцента.

Она стремилась к лучшей жизни. Она всегда переезжала туда, где, по её мнению, было лучше растить своих детей».

Пол и Майк с соседскими девочками на заднем дворе дома 72 на Вестерн-авеню.