5 сентября 1952 г.

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «В двенадцать лет Ринго поступил в школу второй ступени “Дингл-Вейл”. Он не сдавал экзамены для поступления в школу-одиннадцатилетку, поскольку не прошёл собеседования, резуль­таты которого определяли, стоит ли допускать к ним ученика».

Алан Клейсон (автор книги “Ринго Старр”): «Уровень знаний Риччи, который никогда не испытывал тяги к чтению и презирал пра­вописание, был настолько низок, что его не хватало на то, чтобы сдать экзамен “Одиннадцать плюс” (английские дети сдают его в возрасте одиннадцати лет). По результатам эк­замена Риччи должны были перевести в обычную сред­нюю школу или в современную среднюю школу, куда попадали особо одарённые ученики».

Ринго: «Когда мне было двенадцать лет, я перешёл в среднюю общеобразовательную школу “Дингл-Вейл”, но и там пробыл недолго. Самое яркое воспоминание, оставшееся у меня от той школы – это как мы покупали пеклёванные булки на завтрак. Мы выгребали из булок мякиш и вместо него клали чипсы. Такую еду я считал самой вкусной, а школь­ные обеды ненавидел. Мы покупали булки в магазине у школы и съедали их, сидя на качелях».

Элси Старки (мать Ринго): «Учёба то нравилась ему, то вызывала отвращение. Тогда он сачковал».

Ринго: «Я считал арифметику самым невыноси­мым предметом из всего того мусора, который в нас пытались впихнуть в школе – ох уж эти мне чёртовы цифры!».

Алан Клейсон (автор книги “Ринго Старр”): «Его манера общения напоминала доктора Уильяма Спунера, в том смысле что он никогда и не пытался никого рассмешить. Он не пытался пошутить сознательно – у него это выходило само собой: каждый раз, когда Риччи открывал рот, чтобы заговорить с товарищами в классе или во дворе, все его собеседники начинали давиться от смеха; его остроты выходили довольно неуклюжими, зато самая обычная мысль, которая срывалась с его языка, стоила любого монолога Стэнли Анвина. Его приятели знали: чтобы поднять себе настроение, нужно просто поговорить с Риччи.

В начальной школе “Сент-Сайлас” и позже, в средней современной школе “Дингл-Вейл”, все знали об этой его особенности, и желающих поиздеваться над маленьким простодушным Риччи было хоть отбавляй. Было бы смешно предполагать, что Ричи будет сидеть за одной партой с умным Билли Хэттоном в средней школе “Блукоут” (прим. – “школа синих мундиров” – разновидность благотворительных школ в Англии и Ирландии, получивших своё название из-за характерной синей формы, которую носили их ученики) и сосредоточенно изучать эвклидовы теоремы или галльские войны Цезаря, зато он отлично устроился в современной средней школе “Дингл-Вейл”, где сразу же получил характеристику “спокойного, вдумчивого ребенка, который соображает довольно медленно. Со временем, конечно, он улучшит свою успеваемость, поскольку он очень прилежный и старательный ученик”. Учителя определили Ричи “средним среди отстающих”; у него были трудности с музыкой, которую там преподавали более чем оригинально: «крючочки с точечками” (ноты) учитель для пущей простоты сравнивал с “тремя бутылочками молока, которые дают в школе”. Старки из класса 2С, однако, неплохо рисовал, а к драме «испытывал неподдельный интерес и сделал большие успехи”. Он также обнаружил в себе склонность к механике; впоследствии для него не составляло никакого труда разобрать автомобильный двигатель и тут же собрать его без ошибок.

За одно из полугодий 1952 года Ричи умудрился прогулять тридцать четыре раза, причем отнюдь не все из них были по болезни. Несмотря ни на что, по поведению он получил высшую оценку: очевидно, учителям было решительно наплевать на его бесконечные непосещения, во время которых он занимался мелким воровством, курил и травил сальные анекдоты с приятелями. Те дни не прошли для Ричи даром: начав курить, он так и не нашёл в себе сил расстаться с этой пагубной привычкой».

Шон О’Махони (редактор ежемесячного журнала для поклонников “Битлз”, 1965): «Мистер Доусон – учитель по физической подготовке в современной средней школе “Дингл-Вейл”, вспоминает: “Он всегда хотел делать то же, что и другие мальчики, и я помню один случай, который это подтверждает. Это было в середине урока физкультуры. Весь класс прыгал через гимнастического коня в центре спортзала. Когда подошла очередь Ринго, он, очевидно, сильно сомневался, сможет ли преодолеть препятствие, потому что никогда раньше этого не делал. Он подбежал к нему, подпрыгнул и перескочил. Когда он понял, что у него получилось, его лицо расплылось в широкой довольной улыбке.

Недавно школа выставила на продажу старую парту Ринго. Тысячи девушек стояли в очереди, чтобы попытаться её купить. Он, безусловно, помог прославить школу “Дингл-Вейл”».

4 сентября 1952 г.

Ливерпуль, Освальдс-стрит, 4 сентября 1952 г.

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Выбор в пользу школы “Куорри-Бэнк” был сделан Мими. Когда Джон достиг школьного возраста, все члены семьи принялись настаивать на том, чтобы Мими записала маль­чика в одно из престижнейших учебных заведений города – Ливерпульский институт; однако эта идея была ей не по ду­ше, поскольку институт располагался в самом центре богем­ного квартала Ливерпуль 8, отличавшегося крайне нездоро­вой обстановкой. Так что в результате Джон оказался учени­ком школы, расположенной в одном из самых респектабель­ных жилых районов города – Калдерстоунз, находившемся в двух милях от Мендипса.

В сентябре 1952 года, за месяц до своего двенадцатиле­тия, Джон впервые переступил порог средней школы “Куорри-Бэнк” – государственного учебного заведения, которое распо­лагалось в массивном здании, построенном в псевдотюдорском стиле. Школа была основана в 1922 году.

Стены из кирпича и тесаного камня, деревянная обшивка и инкрустации – декорации и в самом деле были не рок-н-ролльные».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Как и любой одиннадцатилетний мальчишка, впервые оказавшийся в средней школе, Джон боялся. В тот день, 4 сентября 1952 года, когда шесть сотен подростков, а то и больше, текли полноводной рекой в величественную, построенную в эдвардианском стиле школу “Куорри-Бэнк” на тенистой Хартхилл-роуд, – это внушало трепет».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Джон очень хорошо помнит свой первый день в “Куорри-Бэнк”».

Джон: «Я посмотрел на эти сотни ребят и подумал: “Черт по­дери, я должен передраться с каждым в отдельности и со всеми вместе, как в ‘Давдейле’”. Там-то я, наконец, добился своего. Здесь попадались ребятишки будь здоров, жёсткие. Я понял это в первой же драке, которую я, кстати, проиграл. Я растерялся, когда мне стало по-настоящему больно. Не то чтобы это были настоящие драки. Я просто без конца сквернословил, орал, а потом р-раз – наносил молниеносный удар. Дрались до первой крови. А если мне казалось, что у кого-то удар посиль­нее моего, я говорил: “Ладно, ну его, бокс, давай лучше побо­ремся”. В школе, конечно, были свои главари. Я был агрессивен, потому что жаждал популярности. Я хотел быть лидером. Это гораздо привлекательнее, чем быть зазнайкой. Я был агрессивен, потому что хотел прославиться, стать первым. Это лучше, чем всю жизнь оставаться размазней. Я хотел, чтобы все исполняли мои приказы, смеялись над моими шутками и считали меня главным».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Успокаивало, что Пит был рядом и они даже попали в один класс. Был там и Род Дэвис, знакомец по хору из церкви Святого Петра. В общем, Джон всё же был не один».

Род Дэвис (будущий участник группы “Куорримен”): «Когда мы начали учиться в школе “Куорри-Бэнк”, там я познакомился с Эриком Гриффитсом».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Средняя школа для мальчиков – “Куорри-Бэнк” – кирпичная крепость, увитая плющом, в которую мы с Джоном впервые вошли в одиннадцатилетнем возрасте (всё ещё в коротких штанишках), тогда только отпраздновала свое тридцатилетие. Однако нам это здание, выдержанное в английских академических традициях, казалось лет на двести древнее».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Конечно, школа была не чета большо­му и знаменитому ливерпульскому “Институту”, расположен­ному в центре города, но, тем не менее “Куорри-Бэнк” пользо­валась хорошей репутацией. Двое её выпускников – Питер Шор и Уильям Роджерс – стали впоследствии министрами лейбо­ристского правительства».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Все учителя чинно шествовали в мрачных чёрных мантиях, а мальчики должны были носить школьный галстук и специальные черные нашивки с эмблемой “Куорри-Бэнк”: красная голова оленя с золотыми рогами и девиз на латыни – “Ex hoc metallo virtutem” (“Из грубого металла выковываем совершенство”) – попробуйте-ка представить себе Джона Леннона пять лет подряд носящим такое на своей груди у сердца! Дисциплина была такой же суровой, как в знаменитых старых английских пансионах, и поддерживалась надзирате­лями и главным воспитателем, который назначал телесные наказания и записывал любые нарушения в специальную книгу».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Наверняка Мими радовалась, когда провожала Джона в школу на его новом велосипеде, в новой форме – чёрном блейзере, серых фланелевых брюках и школьной кепке, – вместе с Питом, что ехал рядом. Все её усилия приносили плоды. Джон – творческий, артистичный, да и в математике силен… ну, может, не силён, но хорош, зато в английском точно один из лучших. И он может достичь абсолютно всего, чего захочет, если подойдёт к этому с умом, – так ей говорил директор его предыдущей школы. Разумеется, дисциплина грамматической школы, где в те дни большинство директоров всё ещё руководствовались старинной сентенцией “Пожалеешь розгу – испортишь ребёнка”, ослабит его озорной дух. Конечно же он извлечет максимум из открывающихся ему возможностей».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Тетя Мэри экипировала Джона так, как считала необ­ходимым в такой серьезный момент, и как полагалось в но­вой школе. У портного своего мужа она заказала для любимца черную курточку, украшенную красно-золотой го­ловой оленя – гербом школы».

Джон с тётей Харриет “Хэрри” и двоюродным братом Дэвидом Берчем.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Учиться тоже предстояло по-новому. Грамматические школы относились к своим амбициям серьёзно. “Куорри-Бэнк” построили в 1922 году, её директором был старый выпускник Итона, а на гербе красовалась латинская надпись “Ex Hoc Metallo Virtutem”, примерно переводимая как “Мужчиной выйдешь ты из сей каменоломни”, и в её стенах царил дух традиционных британских привилегированных школ. Строилась она по системе “домов”, уходившей в те дни, когда мальчики жили и столовались в разных корпусах на территории школы (хотя “Куорри-Бэнк” никогда не была школой-пансионом), в учебный план входили латынь и французский, а учителя, дабы подчеркнуть академический статус, носили мантии. Основанная как частная школа для наследников состоятельных горожан, ныне “Кворри Бэнк” видела свою миссию в том, чтобы отбирать ярчайших учеников, невзирая на классовые различия, и давать им образование для самого широкого спектра профессий».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Хотя школа “Куорри-Бэнк” не была закрытым заведением, в ней существовала система разделения на дома, по которой учащихся группировали согласно их месту жительства. Так, например, мы с Джоном попали в “Вултонский дом”. В обязанности заведующего входило ведение учёта плохих оценок учащихся, каждая из которых классифицировалась как мелкое нарушение школьной дисциплины. Две такие оценки назывались “задержкой”, то есть одним часом принудительного труда после занятий – уборкой мусора или листьев. За годы учебы в “Куорри-Бэнк” нам с Джоном пришлось убрать граблями столько листьев, сколько другим не доводилось видеть за всю жизнь. За более серьёзными проступками следовал визит в кабинет директора (к этому мы тоже постепенно привыкли), а нередко – и к наказанию розгами, исполняемому лично директором, ибо в 50-х годах в “Куорри-Бэнк” телесные наказания всё ещё были в моде».

Джон: «Поначалу я пытался вести себя как в “Давдейле”. Там я хотя бы был честным, всегда во всём признавался. Но потом я понял, что это глупо, что этим я ничего не добьюсь. И я начал врать по любому поводу. Мими только однажды выпорола меня – за то, что я стащил деньги у неё из сумочки. Я часто брал у неё понемногу на всякие мелочи вроде машинок “Динки”, а в тот день, должно быть, украл слишком много».

Парта Джона Леннона времён его учёбы в школе “Куорри-Бэнк” выставлена в ливерпульском музее “Битлз”.

Йэн Шузмит (автор публикации “Школа Леннона ‘скрыла все следы’ его славы”, 2025): «Парта, за которой сидел Джон Леннон, была выставлена на всеобщее обозрение после того, как её обнаружили на чердаке школы, где он стал известен как “нарушитель порядка” и “хулиган”.

На новой экспозиции в Ливерпульском музее “Битлз” представлена парта Леннона из школы “Куорри-Бэнк”, а также другие предметы, в том числе регистрационная книга, в которой записаны данные о том, что он сдал экзамен на 11 баллов с плюсом.

Преподаватель дизайна и технологии Том Барри, который работает в школе “Кальдерстоунз”, сказал, что уже давно ходили слухи о том, что случилось с партой Леннона. Когда группа “Битлз” обрела известность, школа, очевидно, решила скрыть все его следы пребывания в школе, потому что не считала его хорошим примером для подражания. Мистер Барри сказал, что парта была спрятана после того, как “Битлз” обрели известность.

– История такова, что [директор школы] Билл Побджой попросил заведующего хозяйством, известного как “Йоззер”, убрать из класса старую школьную парту Джона и спрятать на складе. Она находилась там в течение многих лет. Мы не были до конца уверены, действительно ли эта та парта, за которой сидел Джон, но мы нашли документ личного секретаря директора, в котором записано задание для заведующего хозяйством, так что у нас есть письменное доказательство.

Мистер Барри сказал, что, хотя ходили слухи, что Леннон вырезал на деревянной поверхности парты своё имя, они ничего не смогли найти.

Сейчас школа начала организовывать экскурсии для поклонников “Битлз”, во время которых посетителям показывают различные места школы, в том числе сцену, на которой Джон выступал со своей первой группой “Куорримен” на школьных танцах.

Мистер Барри сказал: “Когда Джон покинул школу, в которой он получил репутацию отъявленного нарушителя порядка, хулигана и такого плохого ученика, что персонал школы не хотел признавать, что он когда-либо учился в этой школе, и устранил все его следы его пребывания в ней. Во время Битломании о нём никогда не говорили. Очевидно, поклонники появлялись у ворот школы, но их просто прогоняли, потому что школа не хотела иметь с ним ничего общего. Руководство школы не хотело, чтобы его боготворили, и чтобы ученики думали, что можно плохо себя вести, хулиганить и при этом добиться успеха. Сейчас в начале учебного года к нам всегда приходят новые ученики, которые с радостью говорят нам: ‘Это место, где учился Джон Леннон’, а мы отвечаем: ‘Мы знаем, мы здесь работаем!’”

Парту и книгу регистрации, а также старые школьные предметы и форму времён учебы Битла можно увидеть в музее на Мэтью-стрит».

7 июля 1952 г.

1 июля 1952 г.

Джордж: «У меня было счастливое детство».

«Я с Джорджем. Наша первая “реклама” апельсинового сока».

20 июня 1952 г.

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Джон формировался как личность в среде молодежных группировок, которые в неко­тором роде можно считать прототипом “Битлз”. Этот фено­мен относится к целому культурному слою – молодежной среде Ливерпуля, где в конце пятидесятых противоборствующие уличные банды постепенно превратились в агрессив­ные музыкальные группы. Важнейшей чертой ленноновских банд было то, что они являлись как бы продолжением его собственной личности. Леннон уделял большое внима­ние идеологической обработке единомышленников. Подоб­но ему, они должны были отрицать любые традиционные формы власти. “Родители – это не Господь Бог, – объяс­нял он им. – Посмотрите на меня: я вообще не живу со сво­ими родителями”.

Смиты поддерживали отношения лишь с сестрами Мими и их детьми. Старина Поп Стенли большую часть жизни провёл в море, переложив ответственность за содержание большого семейства на плечи своей супруги Полли, краси­вой и уравновешенной женщины, которая с радостью поз­волила собственной матери узурпировать переданные ей бразды правления. Бабушка Мэри Элизабет, очень сильная женщина, говорила только по-валлийски и держала весь дом в ежовых рукавицах. Мэри Элизабет заключала в себе неви­димые зачатки будущего характера Джона Леннона (несмо­тря на то, что умерла за восемь лет до его рождения), поскольку оказала сильнейшее влияние на пятерых внучек, причем больше всего именно на ту из них, которая и воспитывала Джона».

Джулия Стэнли (мать Джона Леннона), 1914-1958;

Мэри “Мими” Стэнли (тётя Джона Леннона), 1903-1991;

Харриет “Хэрри” Стэнли (тётя Джона Леннона), 1916-1972, в замужестве Берч;

Элизабет “Мэтер” Стэнли (тётя Джона Леннона), 1908-1976, в замужестве Сазерленд;

Энни Джейн Стэнли (бабушка Джона Леннона по материнской линии), умерла в 1945 году;

Энн “Нэнни” Стэнли (тётя Джона Леннона), 1911-1988, в замужестве Кэдуолладер.

Майкл Кэдуолладер (двоюродный брат Джона Леннона по материнской линии): «Я – один из семи кузенов, один из детей тех, кого даже Джон называл не иначе как “пять знаменитых сестричек”, – это его мать, Джулия; Харриет; моя мать, Энн; Элизабет и Мэри, более известная как Мими. Вся семья и все мы, дети, держалась возле этих пяти сестер, властных, но добрых, которые определяли, как мы все должны себя вести».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Мими поддерживала тесный контакт со своими четырьмя сестрами: Энн, Элизабет, Харриет и Джулией, (каждая из которых, между прочим, приняла участие в воспитании Джона в детские годы). Хотя Энн и Элизабет вскоре уехали из Ливерпуля, тётушка Харриет жила на Менлав-Авеню неподалеку от Смитов и продолжала принимать активное участие в каждодневной жизни Джона.

Все пять сестер Стенли были исключительно независимыми женщинами с сильным характером и многие выдающиеся качества Джона были заложены именно ими, и в первую очередь – его необыкновенно развитое чувство юмора. Даже Мими в компании любой из своих сестёр давала волю своему смеху, хотя и утверждала, что и в этом должен быть «смысл».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Власть бабушки Мэри Элизабет была прежде всего свя­зана с её глубокой набожностью. Вера дала ей ясное пони­мание того, что есть добро, а что – зло. Будучи прихожанкой валлийской методической церкви, она установила в до­ме дочери необычайно строгие правила. Чтобы не нарушать воскресный покой, дети, например, не имели права даже раскрыть газету, не говоря уж о том, чтобы просто поиграть. “Священный ужас!” – вспоминала много позже Энн, рас­сказывая о бабушке».

Джон: «Моя семья? Пять женщин, пять сильных, умных и красивых женщин, одна из которых была моей матерью. Маме жилось нелегко. Она была младшей, не могла воспитать меня одна, и потому я стал жить у её старшей сестры. Это были удивительные женщины. Пожалуй, когда-нибудь я напишу о них что-нибудь вроде “Саги о Форсайтах”, потому что именно они властвовали в семье».

Лейла Берч (двоюродная сестра Джона Леннона по материнской линии): «Жили-бы­ли пять сестёр, которые составляли одну семью».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Все они по очереди брали на себя роль матери. Летом вторая по старшинству сестра, Элизабет, принимала всех племянников дома в Эдинбурге или на ферме в Хайлендзе. На Рождество и Пасху все собирались у Мими в Аллертоне или у Харриет, недалеко от Вултона».

Лейла Берч: «Значение имели только женщины и дети. Мужчины считались частью обстановки».

Джон: «Мужчины оставались невидимыми. Меня всегда окружали женщины. Я часто слушал их разговоры о мужчинах и жизни, они всегда были в курсе всех дел. А мужчины никогда ничего не знали. Так я получил свое первое, феминистское образование».

Лейла Берч: «Никто из них [мужчин] не мог и слова сказать. Им приходилось мириться с теми решениями, которые принимали женщины».

Джулия Бэрд (дочь Джулии, сводная сестра Джона Леннона): «Я бы сказала, что все они были настоящими амазонками! Каждая из них пожертвовала своей левой грудью!»

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Мими заодно с тремя другими тетушками – Энн, Элизабет и Харриет впоследствии утверждали, что, на их взгляд, Джон был, что называет­ся, душа нараспашку, солнечная натура. “С утра и до позднего вечера Джон был счастлив”, – ут­верждали они».

Джон: «Пожалуй, у меня было счастливое детство. Я вырос агрессивным, но никогда не чувствовал себя несча­стным. Я часто смеялся».

Майкл Кэдуолладер (двоюродный брат Джона Леннона по материнской линии): «Все мы в детстве придерживались этого распорядка и были, в общем-то, совершенно обычными деть­ми – все, за исключением Джона. Как-то всегда вы­ходило, что он какой-нибудь черточкой да отли­чался от нас, и мы, младшие, – Джон по старшин­ству был третий из семи, – так вот, мы четверо всегда смотрели на него с благоговейным страхом. Уж не знаю почему, но это было так, и это что-ни­будь да значит».

Джон, тётя Элизабет “Мэтер” с мужем Бертом Сазерлендом, Лейла Берч, Майкл Кэдуолладер и Дэвид Берч, фото Стэна Паркиса, Эдинбург.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Не все тогда могли позволить себе летний отпуск, но Джона, с тех пор, как ему исполнилось девять, регулярно отправляли на неделю – а бывало, и на пару недель – в Шотландию, в Эдинбург, к сестре Мими, Элизабет (которую все в семье звали “тётушка Мэтер”) и её мужу Берту. Сперва за мальчиком приезжал сын тётушки Мэтер, Стэнли Паркис, на шесть лет старше Джона, но вскоре юному Леннону разрешили ездить самостоятельно – на автобусе».

Мими: «Учиться читать и писать Джону помогал дядя Джордж. Правда, правописание Джона всегда нас смешило. “Ветрянка”, например, превращалась у него в “ветреницу”. Однажды он поехал на каникулы к моей сестре в Эдинбург и прислал оттуда открытку: “Финансы поют романсы”. Я храню её до сих пор».

Майкл Кэдуолладер (двоюродный брат Джона Леннона по материнской линии): «Каникулы в Эдинбурге были самыми что ни на есть обык­новенными; единственное, что больше всего запомнилось, это как Джон однажды приехал на север Шотландии, где был дом мужа “Мамаши” (Мэтер) – так мы называли тётю Элизабет. Мы с Дэвидом ездили туда каждое лето, помогали дяде Берту ремонтировать и налаживать дом и сараюшки, косить траву, копать картошку – в общем, делали всё, что он нам поручал. Каникулы у нас продолжались четыре недели, и три из них мы работали, а напоследок он разрешал нам рыбачить и бе­гать на пляж купаться. Один раз вышло так, что Джон тоже к нам присоединился – и возненавидел этот месяц, потому что, что ни говори, он не был создан для физического труда – сказалось, наверное, его предназначение, – и в течение трёх недель таскать тяжести, копать, штукатурить и класть кирпи­чи представлялось ему занятием ненужным и непривычным. Прежде ему не приходилось забивать гвозди или чинить, ска­жем, изгородь, и эти три недели стали для него сущим адом. На самом деле, это было довольно забавно: он, конечно, при­соединялся к нам, но без всякого старанья и рвения, – ду­маю, это время показалось бедняге кошмаром».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «В то время Джон не занимался музыкой, и у него не было никакого музыкального образования. Он сам выучился кое-как играть на губной гармошке. Дешевую губную гармошку подарил ему дядя Джордж».

Джон: «Я не помню, при каких об­стоятельствах впервые поднес к губам гармонику. Кажется, это бы­ла какая-то дешевая железяка. Одну комнату мы обычно сдавали студентам, и у одного из них была гармоника. Как-то раз он пообе­щал купить такую и мне, если я к утру разучу хотя бы одну мело­дию. Я разучил целых две. Мне то­гда было лет восемь-двенадцать. Во всяком случае, я ещё бегал в коротких штанишках».

Мими: «Единственным человеком, поддержавшим его музыкаль­ные увлечения, оказался кондуктор автобуса, ходившего по маршруту Ливерпуль–Эдинбург. Мы каждый год отправляли Джона вместе с его кузинами к моей сестре».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Как-то раз, после того как он почти всю дорогу дудел на своей губной гармошке, водитель сказал ему прийти на следующий день в бюро находок автобусной компании в Эдинбурге. Джон пришёл, и ему вручили новую гармонику, месяцами лежавшую бесхозной».

Джон: «Как-то раз я один отправился на автобусе в Эдинбург навестить свою тётю и всю дорогу играл на гармонике. Эдинбург – моя заветная мечта. Эдинбургский фестиваль и парад в замке. Туда съезжаются оркестры всех армий мира, маршируют и играют. Всем нравились американцы, потому что они классно держали ритм, но ещё лучше играли шотландцы. Помню, какой восторг охватывал меня, особенно в самом конце, когда выключали свет и один парень играл на волынке, освещённый одним-единственным прожектором. Вот это было да! Я сам отправился в Эдинбург в гости к тёте и всю дорогу играл в автобусе на губной гармошке. Водителю понравилось, и он пообещал на следующее утро встретиться со мной в Эдинбурге и подарить мне новую, классную гармошку. Это ободрило меня».

Мими: «На старенькой, ви­давшей виды гармошке, полученной им от дяди Джорджа, Джон всю дорогу наигрывал мелодии, без сомнения выводив­шие из себя всех пассажиров. Но кондуктор пришёл от него в восторг».

Майкл Кэдуолладер (двоюродный брат Джона Леннона по материнской линии): «Могу подтвердить известную историю о том, как Джон в автобусе играл на губной гармонике, чтобы развлечь пассажиров. Помню, как мы медленно тащились по дороге, мерно рокотал мотор, а Джон играл на гармонике “Я люблю бродить по свету” и другие такие мелодии, не попсовые, а какие обычно поются в дороге, чтобы всем было хорошо».

Джон: «Водителю я понравил­ся, и он обещал подарить мне действительно хороший инструмент».

Мими: «И когда они до­брались до Эдинбурга, он сказал: “Приходи завтра на автобусную станцию, и я подарю тебе настоящую, хорошую губную гармошку”. Джон не спал всю ночь и явился на станцию ни свет, ни заря».

Джон: «На следующее утро мы с ним встретились в условленном месте. Он подарил мне просто фантастическую гармонику, с тех пор я не расставался с ней».

Мими: «И точно, гармошка была отличная. Джону было в то время, на­верное, лет десять. Впервые в жизни он удостоился похвалы. Вряд ли кондуктор подозревал, к чему это приведёт».

Джон: «Вскоре у меня появился и ма­ленький аккордеон, на котором я быстро выучился играть, но только правой рукой. Я исполнял те же мелодии, что и на губной гармонике: “Шведскую рапсодию” – мелодию из “Мулен Руж”».

Майкл Кэдуолладер (двоюродный брат Джона Леннона по материнской линии): «[В Эдинбурге] По вечерам мы часто поднимались на холм, где жили друзья дяди и тёти, и у них был граммофон. Джон очень любил его слушать, хотя играл в основном ансамбль Джимми Шэнда – это такая шот­ландская группа – и играли они народные шотланд­ские мелодии. И всё же это была музыка».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Время в Шотландии станет для него самым любимым в году – и особенно недели в Дурнессе, на северо-западе, в горах, на небольшой ферме Паркисов, куда те ездили каждый август».

Стэн Паркис (сын Элизабет “Мэтер”): «Джон, я, наша кузина Лейла, мы были очень близки. Из Эдинбурга мы часто приезжали на семейную ферму в Дурнессе. Джон никогда не забывал те времена в Дурнессе. Они были в числе его счастливых воспоминаний. Он любил глушь. Эта ферма принадлежала моему отчиму, Роберту Сазерленду, и Джону очень нравилась эта глушь и открытость места. Мы ходили на рыбалку и охоту, и Джону нравилось подниматься на холмы, рисовать или сочинять стихи. Джон на самом деле любил прогуливаться по холмам, охотиться и рыбачить. Он ловил лосося. Он был совсем как землевладелец».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Позже, в старшей школе, на вопрос, чем он хотел бы заниматься в жизни, Леннон ответил: “Лосося ловить”. Все захихикали, но он был серьёзен. Ему нравилось быть у воды. И это чувство останется с ним навсегда».

18 июня 1952 г.

Майк Маккартни (брат Пола Маккартни): «Когда мы с Полом были детьми, у нас не было особой роскоши или дорогих угощений. Я помню, как однажды днём мама позвонила в школу и подняла нас пораньше, чтобы отвести в цирк. Полагаю, что именно такие подарки помнит большинство детей.

Однажды я спас жизнь Полу (но позже он спас мою)! Ему тогда было десять, а мне около восьми. Однажды мы увидели яму с известью, которая наполнилась дождем и превратилась в небольшой пруд. Какие-то рабочие положили поперек неё доску, и, само собой разумеется, нам нужно было по ней пройти. Но кто же будет первым? Мы решили, что в этой старой яме с известью водятся акулы!

– Иди, иди, Пол, – сказал я, испытывая нелюбовь к акулам.

– Нет, иди ты, – стал настаивать он. – В конце концов, если ты упадёшь, я всегда смогу тебя вытащить!

На самом деле Пол был не так прост – он только производил такое впечатление.

В конце концов мы решили, что пойдем вдвоём. Это означало катастрофу. Мы были примерно на полпути, когда доска начала опасно раскачиваться, и внезапно Пол потерял равновесие и упал. Затем доска так сильно закачалась, что я полетел вслед за ним.

Мы могли утонуть – правда! В конце концов, яма была не очень глубока – вам по щиколотку. Не то чтобы нам было не по себе, но, когда мы попытались вскарабкаться по краю ямы, он оказался слишком скользким. Если бы мы запаниковали, то, вероятно, утонули бы, но мы были так напуганы, что вели себя совершенно спокойно. Помню, как зарылся пальцами в мягкую, скользкую землю, ухватился за большой камень или что-то в этом роде и начал подтягиваться. Но когда я повернулся, чтобы посмотреть, как дела у Пола, то увидел, что он упал навзничь, отплевываясь и хватая ртом воздух, а его голова ушла под воду. Я схватил его за воротник и удержал. Он схватил меня за руку и вцепился в неё. Мы оставались в таком положении до тех пор, пока сосед, услышав наши крики, не спас нас.

В тот вечер, в качестве наказания, папа устроил нам взбучку, какой у нас ещё не было. Мы отправились спать в слезах и лежали, уткнувшись головами в подушки, горько рыдая. Я был готов отнестись к этой взбучке, как к справедливому наказанию, но только не Пол. Он вытер слёзы и начал придумывать способы отомстить отцу. Некоторые из них звучали как идеи из китайской книги о пытках, но только дурацкие. Наконец, он сказал: “Если бы я мог, я бы поднял папу на самолете на высоту пятнадцати тысяч футов, вырыл яму, наполнил её водой и сбросил его туда!” Нельзя сказать, что у него не было воображения!»

Майк Маккартни (брат Пола Маккартни): «Пол мог очень небрежно относиться к важным вещам. Например, к тому, что он спас мне жизнь, – это было очень важно. Это случилось в Вултонских купальнях. В то время я не очень хорошо плавал, и он помог мне выбраться из воды. Я весь посинел, когда ему удалось меня вытащить. Я пробормотал что-то о том, что он спас мне жизнь – я всё вижу в драматических красках, – но всё, что он сказал, было: “Это дало мне возможность попрактиковаться в своих уроках по спасению жизни!” Неосмотрительный негодяй, спасший жизнь!»

В школе Пол Маккартни был бойскаутом. Он был членом 16-го Айденского отряда аллертонской группы.

10 июня 1952 г.

Гарри Холмс (учитель Джона Леннона в школе “Давдейл”): «Школа “Давдейл” имела репутацию “экзамены одиннадцать плюс” (прим. – экзамены для одиннадцатилетних). Некоторые критики окрестили её “одиннадцать плюс фабрика”, и для этого были обоснования. Джон был в группе “С1” – последнем классе для своей возрастной группы».

Дэвид Бедфорд (автор книги “Лиддипул: родина ‘Битлз’”): «Большинство детей в Англии сдавали свой экзамен для одиннадцатилетних в свой последний год обучения в школе, когда им исполнялось 11 лет. Если экзамен сдавался успешно, они переходили в гимназию, такую, какими были “Кворримен Бэнк” или “Ливерпульский институт”. Если экзамен не сдавался, то они шли в общеобразовательную среднюю школу».

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Изменения в системе английского образования в пятидесятые годы открыли новые возможности для одарённых детей. В 1944 году был издан закон, согласно которому способным ученикам, достигшим к одиннадцати годам определенного уровня знаний, предоставлялось бесплатное среднее образование до шестнадцатилетнего возраста, и оказывалась финансовая помощь для занятий в университете, если у них были способности, трудолюбие и успехи в учебе. Худо-бедно, но эта система работала – она действовала как сепаратор, отбирая лучших, поощряя стремление к высшему образованию. Многие видели в этом некую привилегию для детей из рабочего класса, которые тем самым получали возможность коренным образом изменить судьбу, причем полностью за счет налогоплательщиков. В пятидесятые годы дети из общеобразовательных школ понимали, что им предоставляется единственный шанс в жизни и что надо не упустить его, постараться использовать наилучшим образом. Но если Джон Леннон что-нибудь и понимал, по его школьным успехам этого никак нельзя было заподозрить. Хотя педагоги “Давдейл” отмечали у Джона наличие художественных дарований: он хорошо рисовал и имел прекрасный голос, учился он из рук вон плохо».

Джон: «В Англии есть экзамен, о котором каждому ребенку твердят с пятилетнего возраста. Он называется экзаменом для одиннадцатилетних. Если ты не сдашь экзамен для одиннадцатилетних, можешь считать, что твоя жизнь кончена. Это был единственный экзамен, который я когда-либо сдал, да и то с перепугу. После экзамена учитель обычно говорит, что теперь ты можешь делать всё, что хочешь. И я начал рисовать».

Акварельный рисунок Джона Леннона, июнь 1952 г.

Рисунок без названия, июнь 1952 г.

Акварельный рисунок Джона Леннона, июнь 1952 года, был помещён им в 1974 году на обложку альбома “Стены и мосты”. Для скрупулёзных футбольных болельщиков очевидно, что рисунок изображает финал кубка Англии сезона 1951-1952 года между командами “Арсенал” и “Ньюкасл”, который состоялся 3 мая 1952 года.

Финал кубка Англии сезона 1951-1952 между командами “Арсенал” и “Ньюкасл”, фото 3 мая 1952 г.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Может, Джон и совершал мелкие проступки, когда подворовывал с Питом в магазинах, но никто не удивился, когда в одиннадцать лет он сдал экзамен на стипендию. “Единственный в жизни экзамен, который я сдал”, – не раз вспомнит он.

И куда ему теперь? Мими рассматривала Ливерпульский институт, самую престижную школу в городе. Но тот был далеко, в центре. И она остановилась на местной средней школе для мальчиков “Кворри Бэнк” – всего полторы мили от дома, за парком “Кальдерстоун”, и можно пройтись пешком, по приятному, тихому району, где живет средний класс. Отличная школа! Наверное, Мими была в восторге от того, как сложился пасьянс. Да и у Джона были причины для радости, потому что его друг Пит тоже сдал экзамен, и теперь им предстояло быть вместе в одной школе.

Впрочем, один из друзей, Айвен Вон, отколется от их квартета, так как родители отправили мальчика в Ливерпульский институт, и именно потому, что в “Куорри Бэнк” вознамерился отправиться Джон Леннон. А если их умница Айвен пойдет по кривой дорожке? Они не хотели рисковать. Так Айвен очутился в другой школе, а это повлекло за собой одно последствие, которого никто в то время не мог предвидеть. Но минует пять лет, и это последствие изменит всю жизнь Джона Леннона, и, в конечном итоге, жизнь миллионов».

По мнению Рэя Конноли, Джон получил от родителей велосипед в качестве подарка за успешно сданные экзамены.

2 июня 1952 г.

Ливерпуль, 2 июня 1952 г.

1 июня 1952 г.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «В то время Джон считал своего дядю Джорджа одновременно союзником и удивительно добрым стариком. Когда Мими в наказание запирала Джона в спальне и оставляла его без ужина, Джордж обычно тайно переправлял ему несколько булочек. А если его жена бывала чем-то занята, Джорджа можно было даже уговорить устроить поход в кино (это развлечение Мими категорически не признавала)».

Майкл Кэдуолладер (двоюродный брат Джона Леннона по материнской линии): «Джон подружил­ся с дядей Джорджем – мужем тёти Мими. Джордж был незау­рядным человеком, настоящим главой семьи. Он был, что называется, рабочим человеком; одно время он с братом дер­жал молочную лавочку, потом у него были ещё какие-то дела. Он много знал, с ним можно было поговорить, имел кое-ка­кие познания в языках и, когда служил в армии, успел немно­го повидать мир, посмотреть, как живут люди в других стра­нах. Думаю, Джону всё это очень нравилось, и у них с дядей была тесная духовная связь. Дядя Джордж оказал немалое влия­ние на формирование характера и мировоззрения Джона».

Джон: «Среди своих сверстников я был большой шишкой. Я очень рано узнал уйму скабрезных шуток – их рассказывала мне девочка-соседка. Никто не объяснял мне, что такое секс. Я узнал о нём из надписей на стенах. К восьми годам я уже знал всё. Всё демонстрировалось наглядно, все видели похабные рисунки, знали наперечет всевозможные извращения и гадости. Когда мы избавимся от угрызений совести и лицемерия, секс займет по праву принадлежащее ему место в обществе, станет неотъемлемой частью жизни».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Весь тот период жизни Джона дядя Джордж был его ближайшим старшим наперсником, и я помню, как необычайно взбудоражился Джон, когда этот пожилой человек научил его первому “неприличному стишку”. Джон декламировал мне его так часто, что я до сих пор помню этот стишок:

Лежат под яблоней в тени,

Две очень стройные ноги,

А между ними рдеет дырка,

Как триумфальные огни.

Я свой нью-йорк загнал болтом,

И спорю с вами без опаски,

Что кто-то будет спать в коляске,

Под этой яблоней потом.

Едва ли Мими одобрила бы подобное, особенно, если учесть, что Джону тогда было не больше девяти лет! Но, несмотря на своё стремление совершать общественно-корректные поступки, Мими обычно предпочитала своим состоятельным соседям добрую компанию книг.

Из всех черт характера Джона меня в первую очередь привлекало его чувство юмора. Более того, наши отношения основывались на том, что и моё чувство юмора имело подобные масштабы. Начиная с той исторической стычки в “Верхушке” (когда каждый из нас точно понял, что было на уме у другого, и последовавшего примирения после обоюдного осознания юмористических аспектов этой ситуации), мы с Джоном постепенно отработали свой собственный способ общения до такой степени, что другие иногда удивлялись, не телепаты ли мы.

Оглядываясь в прошлое, можно сказать, что уже тогда Джон воспринимал окружающий мир почти как сюрреалистический карнавал. Жизнь представлялась ему непрерывным спектаклем, и он мог найти что-то причудливое даже в самом заурядном событии (не говоря о тысячах правил и предписаний, стоявших на пути наших ежедневных поисков свободы и счастья). Независимо от того, был ли он наблюдателем или участником, Джон постоянно выдавал комментарии по поводу всего происходившего, и эти не по годам едкие замечания сопровождались озорным блеском светло-карих глаз.

Быстрота языка Леннона была такой, что мой большой друг детства Билл Тёрнер, с которым я познакомился в начальной школе, до сих пор помнит мгновенную реакцию Джона, когда он однажды попробовал поправить Джонову грамматику. Рассказывая об одном из наших приключений группе приятелей, Джон начал предложение словами “Пит и мы…”.

– Ты хотел сказать: “Пит и я”, – вмешался Билл.

– Молчи, Тёрнер, тебя там не было! – отпарировал Джон и, не делая паузы, закончил начатую фразу.

Хотя Джон редко шутил в обычном смысле, он был бесподобен постоянно. Почти каждое его слово имело юмористический оттенок, по крайней мере, в данной ситуации. В моей компании он обычно выдавал хохмы с самым серьёзным видом. Он мог рассмешить меня одним-единственным словом, едва уловимым изменением интонации или почти незаметным жестом.

Этот талант, без ограничений использовавшийся в присутствии наших родителей и учителей, создавал нам обоим (но главным образом – мне) множество неприятностей. С другой стороны, для Джона стало обыкновением использовать свою волшебную способность видеть самые безвыходные ситуации в оптимистическом свете. В какие бы переплеты мы ни попадали, Джон всегда мог вызвать в нас обоих доходящий до завывания хохот.

Он как бы по частям передавал мне свою картину восприятия происходящего. Когда я настраивался на это “видение”, мой смех побуждал Джона дополнять его деталями. Это в свою очередь заводило меня ещё больше, пока мы оба, в конце концов, не заходились от смеха так, что буквально не могли ни говорить, ни стоять, ни даже дышать (что часто случалось со мной).

Последнее из этих явлений Джон прозвал “скрипением” – высокие звуки, которые я издавал, с трудом хватая ртом воздух. “Ну что, Пит, давай-ка, послушаем, как ты скрипишь”, – говорил Джон и доводил меня сначала до такого состояния, когда я начинал беспомощно корчиться на полу, а потом усиливал “пытку” до коликов в животе и кратковременной слепоты из-за неудержимых слёз.

После того, как я приходил в такое состояние, никто уже не мог облегчить мои страдания. Даже самые радикальные меры родителей и учителей не могли привести меня в чувство. Благодаря Джону я почти умирал со смеху по меньшей мере тысячу раз.

В доме Леннонов жили обожаемые Джоном дворняжка Салли и два сиамских кота. Он очень любил животных, но коты, несомненно, были его фаворитами. И если иногда он бывал жесток с людьми, у него ни разу не возникало даже мысли причинить боль четвероногому и хвостатому. Благородство по отношению к животным было одной из черт характера маленького Джона.

Другой сразу вспоминающейся чертой была его щедрость, инстинктивное желание дать всем окружающим возможность соучаствовать в любой маленькой радости жизни. Когда у Джона появлялся пакетик конфет, что случалось редко, ибо он, как и я, был очень ограничен в карманных средствах, он автоматически делил их поровну между всеми, кто оказывался рядом. Если конфет было двенадцать, а ребят четверо, каждый получал по три. Что касалось моей арифметики, она была несколько иной: я прятал лакомства в кармане и ждал, пока не останусь один.

Если бы вдруг рядом оказался только Джон, пожалуй, я предложил бы ему одну конфетку. (Даже для себя я жадничал: прирожденный скряга, всегда откладывающий на традиционный черный день.)

И, по крайней мере, в этом отношении Джон повлиял на меня в лучшую сторону. Все же, такая близкая дружба, как наша, не могла держаться на столь неравных отношениях. “Слушай, Пит, – посоветовал он, – не будь ты таким прижимистым говном всю жизнь. Ты похож на какую-то грёбаную белку, которая всё время прячет свои орехи. Поделись ты хоть немного с этим грёбаным миром. Брось эти грёбаные конфеты в воду – и они будут возвращены тебе сторицей”.

Хотя я убеждён, что никто не возьмётся порицать столь великодушные христианские изречения, внимательный читатель может заметить в них ряд выражений, которые едва ли восхитили бы взрослых. Однако в том юном возрасте – максимум одиннадцать лет – мы именно так и разговаривали. У нас появилась привычка употреблять при беседе слова грёбаный, бл*дь, и п*зда ещё до того, как мы узнали (не без маленькой помощи наших друзей-медиков), что именно означают эти цветистые термины. В связи с этим читателя следует предупредить, что в дальнейшем эта книга изрядно сдобрена подобными диалогами.

Наша речь стала со временем настолько ужасной, что как-то раз Джон предложил устроить соревнование: кто из нас сможет дольше обходиться без любимых пятибуквенных слов. “Мы так привыкли материться, – сказал он, – что можем выдать такое и при наших родителях. Я, например, могу пить чай и запросто вдруг брякнуть: ‘Мими, дай-ка сюда этот грёбаный сахар’, и тогда разразится охрененный скандал! Как ты думаешь насчет пари, Пит?”.

Хоть мы с Джоном и поспорили на ириски или что-то в этом роде, единственным результатом было то, что мы настолько усиленно думали, прежде чем сказать, что следующие несколько часов провели почти в полном молчании. “Ладно, хер с ним, – сказал Джон в конце концов. – Этот идиотизм мне надоел. Давай перейдем на нормальный разговор”. С юридической точки зрения пари выиграл я, но облегчение от его отмены было столь велико, что я никогда не настаивал на выполнении данного обещания.

Столь же неприличными, как и наш язык, мы с Джоном (вместе с Найджелом и Айвеном) грешили и гораздо более серьёзными нарушениями общественного порядка. К этому относилось все: от небольших проступков и актов мелкого вандализма до магазинных краж, которые Джон загадочно именовал “шлепаньем по коже”, а также менее легко квалифицируемые мелкие преступления.

Одна из самых первых “проверок” состояла в том, что, забравшись на дерево в конце Менлав-Авеню, нужно было раскачиваться на веревке перед приближающимися двухэтажными автобусами. Главным в этой игре было ускользнуть от опасности в самую последнюю секунду. Другое знаменитое развлечение заключалось в забрасывании комьями земли машинистов допотопных паровозов, которые все ещё ходили через мост Вест-Аллертон каждые двадцать минут или что-то около того. Почти все такие диверсии неизменно придумывал Джон, прославившийся тем, что во время одной послеобеденной прогулки по Вултону невзначай запустил кирпичом в уличный фонарь».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Как вспоминают другие сверстники Джона, его шалости почти всегда оборачивались жестоки­ми играми. Джон мог улечься посреди улицы рядом с опро­кинутым велосипедом и ждать, пока не остановится какой-нибудь автомобиль. Водитель в ужасе выскакивал из маши­ны, чтобы оказать помощь раненому ребенку. Но пока он открывал дверцу, жертва исчезала. Ещё он любил названивать разным людям по телефону поздно ночью и глухим го­лосом запугивать их».

Найджел Уолли (друг детства Джона Леннона): «Летом мы ходили в городской сад на различные гуляния – в надежде поживиться чем-нибудь. Мы забирались под тенты и быстренько очищали подносы с пирожными и булочками. Тем, кто их купил, оставалось только глазеть на результаты нашего разбоя. Однажды мы пошли на такое гуляние, устроенное монашками, и Джон умудрился где-то раздобыть монашеское одеяние. Он си­дел на скамье с другими монахами и нёс всякую чушь, пока мы шарили под тентами».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Никогда больше я не встре­чал такой сильной личности, такого индивидуализма, и, тем не менее, он постоянно нуждал­ся в союзнике».

Джон: «Меня неизменно окру­жали трое, четверо или пять приятелей, которые одновремен­но оказывали мне поддержку и подчинялись мне. А я всегда был вожаком».

Найджел Уолли (друг детства Джона Леннона): «Пит был задирой и всегда приставал ко мне, а Джон – тот заступался. Я делал всё, чтобы он ни сказал. Он называл меня “увальнем”».

10 мая 1952 г.

Пол Маккартни в школе Йозефа Уильямса.