20 мая 1953 г.

Бэрри Майлз (автор книги “Через много лет”): «В 1953 году школы были заняты национальными торжествами по случаю коронации королевы Елизаветы II, и одним из проектов был конкурс эссе на тему монархии».

Пол: «Очевидно, я написал что-то разумное, потому что выиграл приз в своей возрастной группе».

Бэрри Майлз (автор книги “Через много лет”): «В читальном зале Пиктона Пол Маккартни был удостоен премии за свое эссе, посвященное коронации королевы Элизабет».

Пол: «Я отправился в Пиктон-холл, расположенный в центре города, и это был мой первый “нервный” опыт. Когда какой-то высокопоставленный человек в полосатом костюме назвал мое имя: “И для одиннадцатилетней возрастной группы, из начальной школы Джозефа Уильямса в Гейтакре, Дж.П. Маккартни”, у меня подкосились колени».

Библиотека Пиктона на Уильям Браун-стрит, Ливерпуль, 16 июля 1960 года. В 1953 году, по случаю коронации королевы Элизабет, библиотека Ливерпуля совместно с комитетом по образованию организовали конкурс, который был проведён во всех начальных школах Ливерпуля. Школьники должны были написать стихотворение или эссе, посвященное королеве. Учителя школ сделали конкурс частью домашнего задания. Один из учеников школы Йозефа Уильямса сделал свою домашнюю работу и отдал её своему учителю. Этим учеником был десятилетний Пол Маккартни. Его учитель направил его эссе на этот конкурс, который присуждал призы в одиннадцати категориях. За своё произведение Пол был награжден книгой.

Бэрри Майлз (автор книги “Через много лет”): «Его призом стала памятная книга о коронации и оплаченный купон на покупку книги».

Пол: «Я купил на эти деньги книгу о современном искусстве. Это было потрясающе. Там было просто много-много фотографий таких людей, как Виктор Пасмор, Сальвадор Дали, Пикассо и множество художников, о которых я никогда не слышал. Меня всегда привлекало искусство. Раньше я много рисовал».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «В 1953 году Пол получил премию за сочинение – специальную Премию Коронации, книгу под названием “Семь королев Англии” Джеффри Триза, изданную Хайнеманом, которая до сих пор стоит у него на полке. За все сочинения он всегда получал отлич­ные оценки».

Эссе Пола Маккартни, посвящённое коронации королевы Элизабет.

Пол: «Когда мы росли, она [королева] была такой крошкой. О, да. Мы были одиннадцатилетние, она – двадцатиоднолетняя и красивая. Ну и фигура у неё была».

Программа и каталог выставки публичной библиотеки Ливерпуля.

Статья, посвящённая конкурсу с упоминанием Пола Маккартни.

Газета “Ливерпуль Дейли Пост”, 21 мая 1953 года: «520 работ поступило в библиотеки, музеи и художественные галереи Ливерпуля в адрес Комитета по делам искусств юных членов городских библиотек в рамках конкурса стихов и эссе о “Некоторых аспектах королевской власти или коронации”. Вчера вечером в кабинете доктора Джорджа Чандлера (городского библиотекаря) их оценивали член городского управления Вир Э. Коттон (председатель комитета) и мистер Джеффри Триз, автор исторических романов, который позже в Пиктон–холле прочитал лекцию о “Семи королевах Англии”.

Победители в двух категориях – для детей младше одиннадцати лет и для детей старше одиннадцати лет – будут объявлены в Пиктон–холле 27 мая, когда победителям будут вручены книги.

Лучшими в младшей категории стали Барбара Ширс, 10 лет, Аппер-Парламент–стрит, 8, со стихами о “Городе Лондоне”, и Пол Маккартни, 10 лет, с Ардвик–роуд, 12, Спик, с эссе, посвященным дню коронации Вильгельма Завоевателя.

Победителями в категории больше одиннадцати лет стали “Коронационная пьеса” одиннадцатилетнего Джона Меллора, Марлдон–роуд, 61, и “Королевская мечта” одиннадцатилетней Джоан Уайтхед, Таллок–стрит, 6».

20 апреля 1953 г.

Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Наверное неудивительно, что Джона первым из его “банды” потянет на курево и секс. Началось всё в тринадцать, и в те дни от него слова доброго было не услышать, только “трах” да “трах”. А когда Мими обнаружила непристойное стихотворение, которое Леннон прятал под подушкой, и потребовала объяснений, он мялся, мялся и наконец сказал, что это другой мальчик попросил написать стих за него. “Конечно, я это сам написал, – признавался он позже. – Мне иногда попадались такие стихи – их читаешь, чтоб у тебя встал. Мне было интересно, кто же их сочиняет, а потом я решил сам попробовать”. Дядю Джорджа это, наверное, только позабавило. Ну что он, молодым не был? Порой он и сам мог потешить мальчишек сальной байкой. Но Мими, воспитанная исключительно среди девочек, такого не одобряла. Даже если в душе она и понимала, что это неизбежно, внешне она будет такое отвергать, ибо именно такую роль выбрала в отношениях с Джоном. Узнай она об эротической карикатуре, которую он пустил по классу в школе, пока не отобрали, она бы провалилась сквозь землю от стыда. Это Джону было плевать, что о нём подумают, а для Мими чужое мнение всегда будет иметь немалый вес. Вот так секс и девочки с юных лет крутились в его голове».

Джон: «Я часто мечтал о женщине, которая была бы красивой, умной, темноволосой, с высокими скулами. Она должна была быть независимой художницей (а ля Джульетт Греко), моей родственной душой, человек, с которым я уже знаком, но с которым нам пришлось расстаться. Ко­нечно, как у любого подростка, главное место в моих сексуальных фан­тазиях занимала Анита Экберг и ей подобные крепкие нордические богини. Так было, пока в конце пятидесятых я не влюбился в Брижит Бардо. Всех своих темноволосых подружек я настойчиво уговаривал стать похожими на Брижит. Когда я впервые женился, моя жена, волосы которой были золотисто-каштановыми, преобразилась в длинноволосую блондинку с обязательной челкой. Несколько лет спустя я познакомился с настоящей Брижит. Я сидел тогда на кислоте, а она уже лечилась.

Я вычитал у одного парня, что сексуальные фантазии и желания – это и есть то, что составляло его жизнь. Когда ему было двадцать, а потом тридцать лет, он думал, что с возрастом это пройдет. Так же он думал, когда ему минуло сорок, но ошибся. То же самое продолжалось и в шестьдесят, и в семьдесят лет, и даже когда он уже был импотентом. И я подумал: “Дьявол!” – потому что тоже надеялся, что мои фан­тазии иссякнут, но теперь понял, что они будут продолжаться вечно. “Вечно” – слишком сильное слово. Скажем лучше, что фантазии не прекратятся, пока дух не покинет тело. Будем надеяться. Возможно, вся задача в том, чтобы обуздать их до ухода из жизни, иначе пришлось бы снова возвращаться сюда (а кому охота возвращаться, только чтобы кончать?)».

Брижит Бардо, Канны, 1953 год.

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «В пригороде Ливерпуля в начале 50-х секс не мог служить темой для вежливого разговора. Наши родители и учителя всячески старались избегать каких бы то ни было упоминаний о нем; даже скандально известные издания Флит-Стрит вроде “Новости планеты” (News Of The World), или, как мы его называли “Новости ё***” (News Of The Screws) предлагали всего-навсего туманные забавные намёки. Благодаря общепринятым викторианским нормам морали, запрещавшим даже лёгкую эротику типа современного “Плейбоя”, лишь через несколько лет мы, наконец, увидели настоящую фотографию голой женщины.

Но, как гласит пословица, “если стои́т, значит сто́ит”. И что касалось нас с Джоном, то уже сам факт, что взрослые считают онанизм, порнографию и внебрачный секс такими “порочными” и “возмутительными”, только усиливал существующий к этому интерес. Наши разговоры о сексе вошли в обыкновение задолго до того, как мы стали понимать, о чём мы говорим. Помнится, как Джон в возрасте лет девяти или чуть больше уведомил меня, что женские органы размножения состоят из скопления чёрных точек. По его утверждению, всё сводилось к тому, что мужчина своим пенисом должен тереть одну из этих точек, если он вдруг потрет сразу две, женщина обязательно родит двойню. Несмотря на моё скептическое отношение к таким рассуждениям, о более правдоподобной теории этого мы смогли узнать только годом позже.

Когда нам было примерно одиннадцать, Джон как-то заявил мне с драматической интонацией: “Пит, я сегодня спустил – честное слово! Это просто пипец всему и самое кайфовое ощущение!”. Мы тут же отправились в свой заброшенный гараж на Вэйл-Роуд, где Джон повторил это явление в мою честь, но сам я, как ни пытался, смог добиться эрекции только через несколько месяцев.

На первом году учебы в “Куорри-Бэнк” у нас с Джоном появилась привычка “спускать” в кустах, когда мы возвращались из школы. Кроме того, мы смогли подбить всю нашу банду на несколько “сессий по онанизму”, на которых имели возможность сравнивать, у кого больше и толще. Увидев, что у одного из наших приятелей эрекция члена принимает, буквально, форму банана, мы всегда старались помешать ему довести дело до конца.

Чтобы у читателя не возникло ошибочных домыслов, поясню, что наши фантазии были строго гетеросексуальны. “Ну что, ребята, – бросал кто-нибудь. – Кого мы будем сегодня?”. Тут все наперебой начинали выкрикивать имена известных секс-бомб, каждое из которых поднимало нас на новые высоты кайфа, пока мы разминали свои члены. Джон неизменно отдавал предпочтение Брижит Бардо, кроме одного памятного случая, когда он заорал “Уинстон Черчилль!” – мгновенно повалив нас в припадок истерики, который свёл на нет все наши старания.

Через несколько лет эта сцена была увековечена в постановке Кеннета Тайнэна “О, Калькутта!”. Когда Тайнэн впервые обратился к Леннону с просьбой описать забавный случай для его рентгеновского ревю, Джон собрался было бросить его письмо в мусорную корзину, и тут я напомнил ему об этом “случае с Черчиллем” и сказал, что он может обладать определенным драматическим потенциалом. Однако Тайнэн с некоторой вольностью заменил имя национального героя Великобритании на Лоуна Бэнджера.

Что касается Брижит Бардо, то она, по крайней мере, пятнадцать лет оставалась женским идеалом Джона. Когда мы были еще юными подростками, он усердно начал собирать номера ливерпульского журнальчика “Уикенд”, который в ежемесячных приложениях предлагал большой цветной плакат этой французской актрисы, томно лежавшей в купальном костюме из единственной принадлежности. Это, напомню, было ещё до того, как бикини получили широкое распространение. Как только очередное приложение появлялось в продаже, Джон тут же прикреплял новый разноцветный плакат на потолке прямо над своей кроватью и проводил несколько счастливых часов своей юности, лежа на спине и развлекаясь с этим секс-символом № 1 во всех мыслимых позах.

Ещё одна веха в нашем развитии была отмечена в плавательном бассейне. Молодая женщина с роскошным телом, не потрудившись как следует завязать одну из лямочек, вылезла из бассейна с обнажившейся левой грудью. После того, как я привлек внимание Джона к этому замечательному факту, мы со всех ног бросились к ней, чтобы получше рассмотреть, в конце концов, ни он, ни я до этого не видели настоящей титьки.

Наше нетактичное приближение к ней привело лишь к тому, что грудь мгновенно была водворена на место, а её обладательница в раздражении поспешно удалилась. И всё же несколько недель мы с Джоном пребывали вне себя от возбуждения, а все наши друзья завидовали нам черной завистью».

17 апреля 1953 г.

Ринго: «Я был единственным ребенком в семье, с тех пор мы с матерью жили вдвоём, пока она не вышла замуж во второй раз, когда мне было тринадцать».

Элси Старки (мать Ринго): «Я сказала Риччи, что Гарри хочет жениться на мне. Если бы сын возражал, я бы не пошла за Гарри. Но Риччи сказал: “Выходи замуж, ма, я ведь не всегда буду маленьким. Зачем те­бе жить, как бабушка”. Он имел в виду бабушку, которая не вышла замуж за мистера Лестера и его губную гармошку».

Ринго: «Я любил Гарри, и мама любила его, а потом сообщила, что они собираются пожениться. Она спросила меня: “Ну, что ты на это скажешь?” Поначалу идея мне не слишком понравилась, потому что мне было всего тринадцать, но я понимал: если я скажу “нет”, она замуж не выйдет. Детям нелегко оказываться в таком положении. Но я сказал: “Вот здорово!” – потому что Гарри был хорошим человеком».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Гарри Грейвз и Элси Старки поженились 17 апреля 1953 года, когда Риччи должно было исполниться тринадцать. Вскоре мать бросила работу. Гарри говорит, что они с Риччи никогда не сказали друг другу дурного слова. Элси, бывало, сердилась на мужа: когда она жаловалась ему на грубость Риччи, тот только улыбался в ответ».

Гарри Грейвз и Элси Старки.

Ринго: «Хозяин местного кондитерского магазина Лен стал близким другом моего отчима. Иногда он поручал мне проштемпелевать газеты. Бывало, я выполнял кое-какие его поручения, но ходить куда-то мне не нравилось. Я не любил мёрзнуть, зато охотно брался за другую работу, а он давал мне конфеты. И это было кстати – в то время мы всё ещё получали продукты по карточкам. День отмены карточек запомнился мне навсегда, хотя это не значило, что теперь мы можем запросто пойти и купить конфеты, масло или яйца, – денег у нас не было. По сути дела, военные карточки ничего не меняли в жизни бедняков, нам всё равно приходилось ограничивать себя в еде».

31 марта 1953 г.

Строительство парка отдыха на участке между Парадайз-стрит и Саут-Джон-стрит, 31 марта 1953 года.

21 марта 1953 г.

Билл Хейли (американский музыкант, певец и автор песен, один из первых исполнителей рок-н-ролла): «В начале 50-х годов мир ждал чего-то нового, время вокалистов и биг-бендов прошло. Пожалуй, единственным, что производило впечатление, был джаз, но он был выше понимания среднего слушателя. Я чувствовал, что если использую ритм, под который можно хлопать в ладоши и танцевать, это будет как раз то, что нужно. Нас не признавали ни группой кантри-энд-вестерн, ни группой ритм-энд-блюза. Какое-то время организовывать концерты было трудно. Мы играли рок-н-ролл, хотя и не называли его так. Нам повезло, потому что мы пришли в то время, когда в музыке не происходило ничего нового. Рынок для нас был открыт».

Джереми Паскаль (автор книги “История рок-музыки”): «Хейли признавал, что термин “рок-н-ролл” как таковой применил к новому музыкальному направлению американский диск-жокей Алан Фрид, хотя звучание и стиль сформировал он, Хейли. Первой заметной пластинкой Хэйли стала запись “Сумасшедший чувак, сумасшедший” (Crazy Man Crazy), выпущенная малоизвестным лейблом “Эссекс” в феврале 1953 года. Это был второй сингл Хейли, записанный им со своей новой (и получившей мировое признание) группой “Кометс”. Пластинка имела некоторый успех (первый рок-н-ролльный диск, попавший в хит-парад) и привлекла внимание к группе и её звучанию. Сингл достиг в США 12-го места и считается первой рок-н-ролльной композицией, попавшей в хит-парады».

Джереми Паскаль (автор книги “История рок-музыки”): «К этому времени диск-жокей Алан Фрид решил, что настало время перенести дух рок-товарищества в более осязаемую сферу – на сцену, и в марте 53-го организовал на местном стадионе Кливленда “Бал Лунного Пса” (прим. – “Лунный пёс” – псевдоним Алана Фрида). В успехе он был уверен, но действительность превзошла все ожидания. Хотя стадион мог вместить только десять тысяч зрителей, пришло во много раз больше (существуют разные подсчеты: от тридцати до восьмидесяти тысяч). Бесновавшаяся толпа была неуправляема, но хуже всего оказалось то, что треть зрителей состояла из чёрных! В сегрегационной атмосфере Кливленда факт совместного радения белых и чёрных подростков был абсолютно вопиющим. Именно этим и были возмущены отцы города. Однако значение этого события в ретроспекции заключается даже не в том, что такая масса белых ребят смешалась с чёрными в одном месте, а в том, что соотношение белых и черных два к одному наблюдалось на концерте, где выступали исключительно негры!».

17 марта 1953 г.

Ринго: «Я был протестантом. Некоторое время мама водила меня в ложу оранжистов, хотя и не долго. 17 марта, в день святого Патрика, протестанты избивали католиков, которые маршировали по улицам, а 12 июля, в день оранжистов, католики избивали протестантов. Вот как это было, когда все считали Ливерпуль столицей Ирландии».

1 февраля 1953 г.

Руди Бенциен (автор книги “Джон Леннон навсегда”): «Положение оппозиционера, которое Джон занял в школьные годы, стало результатом неприятия всякого внешнего принуждения. Английская школьная система с её телесными наказаниями, строгими нормами и железной дисциплиной провоцировала у Джона, как и у большинства его сверстников, противоположные ей манеры. Джон чувствовал себя зажатым, ограниченным в своей свободе и ценил в своём поведении мятежную недисциплинированность и строптивость, что у большинства учителей вызывало гнев и наказания, а у однокашников – восхищение.

Тётя Мэри не учитывала это состояние Джона. Его мотивы она не осознавала и пыталась постичь на свой лад. На отступление от строгих норм поведения она реагировала бесконечными упрёками, домашними арестами и сокращением карманных денег. Её воспитательная концепция была направлена на то, чтобы проложить Джону прямую дорогу к добропорядочному буржуазному существованию.

Джон избегал давления, которое исходило от тёти: он уже давно к этому приспособился. Он не боролся против неё, потому что знал – тетя Мэри его любит. Поэтому мальчик не хотел её раздражать понапрасну».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Тётю Мими до такой степени расстраивали постоянные жалобы из школы, что она начала вздрагивать всякий раз, когда раздавался телефонный звонок. Её собственные уси­лия, направленные на то, чтобы призвать Джона к порядку, давно потерпели фиаско. Как бы она его ни наказывала, всё было тщетно».

Мими: «Я уже стала бояться телефона, который звонил по утрам и выдавал следующее: “Здравствуйте, миссис Смит, говорит секретарь ‘Куорри-Бэнк’”. “О, господи, – думала я, – что он там опять натворил?”».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Было чертовски весело делать всё не так, как другие. Мы как бандиты, которых ловит полиция, постоянно были в бегах».

Джон: «В школе я был задирой, но умел и притворяться задиристым. Этим я часто навлекал на себя неприятности. Я одевался, как стиляга, но, когда попадал в опасные районы и сталкивался с настоящими стилягами, мне явно грозила опасность. В школе всё было проще, потому что я сам контро­лировал ситуацию и делал всё, чтобы все считали меня грубее, чем есть на самом деле».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Будучи одновременно агрессивным и постоянно насторо­же, Джон, как и все, кто старается нагнать страх на окружа­ющих, в глубине души не был храбрецом».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Обычно он хо­дил сгорбившись и опустив голову, словно перепуганный кролик, загнанный в угол, но готовый броситься вперед».

Джон: «На самом деле никакой я не крутой. Но мне всегда приходилось носить маску крутого, это была моя защита от других. На самом деле я очень ранимый и слабый».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Когда он атаковал, он делал это внезапно. А если оказывался перед более сильным и смелым соперником, старался смутить его своим сарказмом и, ес­ли номер не проходил, предпочитал смотаться».

Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «Джону и Питу нередко доставалось от старшего воспитателя, знаменито­го Эрни Тейлора, но сколько бы ударов тростью ни обруши­валось на Леннона, он оставался всё таким же. Более того, он стал изображать из себя этакого маргинала, которому совершенно безразлично, что он творит и как его за это на­казывают».

Джон: «Банда, которую я собрал, промышляла магазинными кражами и стаскивала трусики с девчонок. Когда нас ловили с поличным, попадались все, кроме меня. Иногда мне становилось страшно, но из наших родителей только Мими ни о чём не подозревала. Большинство учителей ненавидело меня всей душой. Я взрослел, наши выходки становились всё более вызывающими. Теперь мы не просто тайком набивали карманы конфетами в магазинах – мы ухитрялись утащить столько, что потом перепродавали краденое, к примеру сигареты».

Рой Дэвис (одноклассник Джона Леннона и Пита Шоттона в “Куорри-Бэнк”): «Джон и Пит слыли забияками, они даже покуривали, пряча сигареты за спину».

Ливерпульский вокзал на Лайм–стрит, февраль 1953 года.

20 декабря 1952 г.

Алан Клейсон (автор книги “Ринго Старр”): «В школе Риччи охарактеризовали как “спокойного, вдумчивого ребёнка, который сооб­ражает довольно медленно. Со временем, конечно, он улучшит свою успеваемость, поскольку он очень при­лежный и старательный ученик”. Учителя определи­ли Риччи “средним среди отстающих”. За одно из полугодий 1952 года Риччи умудрился прогулять тридцать четыре раза, причём отнюдь не все из них были по болезни. Несмотря ни на что, по поведению он получил высшую оценку: очевидно, учителям было решительно наплевать на его беско­нечные непосещения, во время которых он занимал­ся мелким воровством, курил и травил сальные анекдоты с приятелями».

Элси Старки (мать Ринго): «Они собирались с прияте­лями и ошивались около школы до последнего звонка, после которого расходились, так и не зайдя внутрь. При этом они уве­ряли, что не смогли попасть в школу, потому что двери были заперты. После этого они уходили и целый день играли в Сефтон-Парке».

Ринго: «Идти до “Дингл Вейла” было чертовски далеко, путь занимал добрых полчаса. Можно было дойти до школы через Принсес-парк или по Парк-роуд. Помню, однажды мы с Брайаном Бриско шли через парк сразу после снегопада. На снегу оставались наши следы, и в конце концов мы решили не идти на уроки – так весь день и бродили по парку, любуясь собственными следами.

Дингл – один из самых опасных районов Ливерпуля, а Токстет до сих пор пользуется дурной славой. Там и вправду было опасно. В те времена там хозяйничали банды, вспыхивали драки, случались грабежи. Но детям, женщинам и старикам ничто не угрожало. Их не трогал никто.

Ливерпуль был мрачным и безотрадным, но нас это не смущало. Мы с Дэви Паттерсоном и Брайаном Бриско были тремя мушкетёрами, охотниками за скальпами, бандой Черной Руки, шайкой из трёх человек. Мы всё делали вместе. Мы играли в сыщиков и ковбоев, учились в одной школе и были очень дружны. До десяти или одиннадцати лет я воспринимал окружение как собственный, близкий мне мир, а руины, оставшиеся после бомбежек, казались нам раем. Мы не думали о тех, кто погиб в разрушенных домах, мы воспринимали их про­сто как большую игровую площадку. “Встречаемся на бомбёжке”, – часто говорили мы друг другу.

В школе постоянно вспыхивали драки. Стоило подраться с каким-нибудь мальчишкой и как следует вздуть его, как на следующий день у ворот школы тебя уже ждал здоровенный детина, который либо избивал тебя, либо хорошенько встряхивал, припугивая: “Больше не смей трогать Фрэнка даже пальцем!” В драках я всегда проигрывал, поэтому мне всегда хотелось иметь старшего брата, который поколотил бы ублюдков, которые постоянно приставали ко мне. Но ни отца, ни старшего брата у меня не было. Вступалась за меня только мама. Если какой-нибудь парень постарше обижал меня, она шла разбираться с его родителями. Она очень любила меня. Как единственный, к тому же болезненный ребенок, я был для неё светом в окошке».

18 ноября 1952 г.

Джордж: «Школу я не любил, там было ужасно, сейчас вспоминаю как худшие дни моей жизни. Однажды, когда мне было восемь или девять лет, наш учитель, мистер Лайонс, в наказание побил меня тростью по рукам, руки распухли, и когда я пришёл домой, всё пытался их спрятать, но мой отец увидел. На следующий день он пришел в школу, постучал в дверь во время урока, вызвал мистера Лайонса в коридор и врезал ему в челюсть. Учителя в школе были либо ветераны войны, либо молодые выпускники учительского колледжа, как бы то ни было, заинтересовать меня никто из них не сумел».

17 ноября 1952 г.

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Учился Джон все хуже и хуже. Дневник Джона пест­рил такими замечаниями: “Безнадежен. Паясничает. Грубит. Мешает учиться другим ученикам”. В дневнике была графа, где могли высказать свои соображения родители. Мими написа­ла: “Всыпать ему по первое число”. Дома Мими не ругала его, но она понятия не имела, на­сколько он съехал, до какой степени не желает ни с чем счи­таться».

Джон: «Мими побила меня только один раз. За то, что я стащил деньги из её сумочки. Я всегда подворовывал у неё конфеты, но в тот раз зашел слишком далеко».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «До четырнадцати лет Мими давала ему на карманные расхо­ды всего пять шиллингов в неделю».

Мими: «Я хотела, чтобы он узнал цену деньгам, но всё оказалось бесполезно. Чтобы раздобыть ещё денег, Джон должен был зара­ботать их, помогая в саду. Он отлынивал до последнего. Наконец мы слышали, как он с яростью отворял дверь сарая, вытаскивал оттуда газонокосилку и носился со скоростью шестьдесят миль в час по клочку газона, а потом врывался за деньгами. Но они никогда не имели для него значения. Он сорил ими направо и налево».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Тем временем, замечания в наших табелях становились всё хуже и хуже. “Никаких способностей”, “Клоун в классе”, “вызывающий” и “безнадежный” были немногими из эпитетов, которыми учителя выражали результаты наших академических концертных выступлений. Когда приходило время показывать эти перлы родителям, я обычно шёл с Джоном домой, чтобы оказать ему моральную поддержку в неизбежном словесном бичевании тётушки Мими. В свою очередь, Джон потом помогал мне донести такие же новости моей не менее раздраженной матери».

Джон: «Я часто злил старших, цитируя иронические стихи “Счастливый бродяга” в самые неподходящие моменты. Они зачаровывали меня. Мне казалось, читать их – всё равно, что жевать шоколад во время молитвы или пытаться утопить инструктора по плаванию. Словом, это было идиотской, безрассудной выходкой. Один учитель математики написал обо мне: “Если он не свернет с этой дорожки, то и впредь будет катиться по наклонной плоскости”. Большинство учителей терпеть меня не могли, а я с радостью напоминал им о том, что они меня ненавидят».

Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Признавая, что мы с Джоном могли вызывающе держаться даже в самом респектабельном учебном заведении, я все же считаю, что главная вина за проматывание нашего образования лежит на самой школе “Куорри-Бэнк”. Большинство наших учителей настолько погрязло в викторианских академических традициях, что им и в голову не могло прийти желание развивать и расширять наши личные интересы и таланты. По их представлению, вся работа сводилась к пичканию нас фактами и цифрами, которые, как мы подозревали, в будущем нам совершенно не пригодятся. И если уж на то пошло, все заметные достижения Джона как художника, писателя и музыканта были достигнуты скорее вопреки, чем благодаря формальному школьному образованию».

Джон: «В школе я узнал, насколько несправедливо общество. Я бунтовал, как все мои сверстники, все те, кто не вписывался в школьные рамки, и потому в каждом моем табеле из школы “Куорри-Бэнк” можно найти слова: “Способный, но не старательный”. Я был на редкость агрессивным школьником. Я один из типичных героев, представителей рабочего класса. Я был таким же революционером, как Дэвид Герберт Лоуренс (прим. – английский писатель): я не верил в классы и боролся против классовой структуры общества.

Я всегда был бунтарем, потому что всё, что касалось общества, становилось для меня поводом для мятежа. С другой стороны, я хотел, чтобы меня любили и признавали. Потому я и оказался на сцене, словно дрессированная блоха. Мне просто хотелось быть кем-то. Отчасти я мечтал о признании во всех слоях общества и не желал быть только крикуном, безумцем, поэтом и музыкантом. Но нельзя быть тем, кем ты не являешься. Так что же делать, черт возьми? Ты хочешь быть, но не можешь просто потому, что не можешь».