22 декабря 1959 г.

Бруно Цериотти (Bruno Ceriotti, историк): «В этот день группа «Рори Сторм и Ураганы» (Rory Storm And The Hurricanes) выступает в клубе гражданских служащих (Civil Service Club, Liverpool, Merseyside)». Состав группы: Эл Колдуэлл (он же Рори Сторм), Джонни Берн (он же Джонни «Гитара»), Ти Брайен, Уолтер «Уолли» Эймонд (он же Лу Уолтерс), Ричард Старки (он же Ринго Старр)».

21 декабря 1959 г.

(условная дата)

Джон Куинн (John Quinn): «В середине 50-х я работал кондуктором автобуса в Спике, и знал Джорджа и Пола, поскольку они часто добирались на автобусе до Ливерпульского Института. Я никогда не брал с них плату за проезд. Моя сестра вышла замуж за одного из братьев Джорджа – Питера. В октябре 1959 я переехал из Спика в Кнотти-Эш, и как работник Ливерпульской корпорации пассажирского транспорта имел возможность свободно посещать все клубы корпорации. Видел я в 1959-м и выступление группы «Кворримен» в одном из клубов на Финч-Лейн (Finch Lane). В то время отец Джорджа был казначеем клуба.

В тот вечер я был там со своими друзьями. Этот случай, который произошел в ноябре 1959-го, не вошел в книгу Марка Льюиссона, когда Пол с Джоном, будучи навеселе, не вышли на сцену на вторую часть выступления, а Колин Хэнтон безуспешно пытался вернуть их на сцену. После этого он покинул клуб, а через некоторое время у них вышла небольшая потасовка в туалете с участниками другой группы.

Колин Хэнтон в то время все еще был их ударником (прим. – согласно общепринятому мнению, Колин Хэнтон покинул группу 1 января 1959, хотя, по его же воспоминаниям, он принимал участие на прослушивании группы «Кворримен» 16 ноября 1959). Он был их ударником до их выступления в Ливерпульском Павильоне (Liverpool Pavilion) в декабре 1959 (прим. – согласно другим источникам, это выступление состоялось в феврале 1959), когда он поругался с Полом в автобусе по пути домой».

Колин Хэнтон: «Я покинул «Кворримен» после выступления в театре «Павильон» на Лоджи-Лейн. Во время перерыва мы выпили пива, и по дороге домой в автобусе у нас разгорелся спор. Я вышел, чтобы пересесть на другой автобус, который шел в Вултон до моего дома, и как-то так получилось, что больше они ни разу со мной не связались, что попросить меня сыграть».

Ллойд Гроссман (телеведущий, музыкант): «Колин Хэнтон вспоминает, что они напились после концерта в «Павильоне», и это стало причиной его ухода из группы. В то же время в другом своем интервью он говорит, что это случилось после выступления в клубе на Финч-Лейн. Его можно простить, ведь эти события происходили 60 лет назад. Но Хэнтон также утверждает, что это случилось после выступления в клубе Ливерпульской корпорации пассажирского транспорта, расположенного в Уолтоне. Но у Ливерпульской корпорации пассажирского транспорта был только один общественный клуб, и располагался он на Финч-Лейн. Вход в клуб был с Ист Прескотт-Роуд, напротив кинотеатра «Гранада». Так что, возможно, что Колин Хэнтон оставался с группой «Кворримен» намного дольше, чем это принято считать».

20 декабря 1959 г.

(условная дата)

Алан Уильямс: «Вскоре после нашего разговора на костюмированном балу Стюарт устроился на временную работу мусорщиком Корпорации в Хайтоне, на окраине Ливерпуля. Он должен был ходить от двери к двери, взваливая на спину мешки с мусором и опустошая их содержимое в грузовик. Тяжёлая, вонючая и грязная работа. Неприятная до жути.

Он получал всего несколько шиллингов в неделю, но зарплата его не интересовала. Когда я спросил его, какого чёрта он выбрал себе такое отвратительное занятие, он сказал: «Я встречаюсь с простыми людьми, Эл. Они выходят из своих маленьких домишек поболтать и позубоскалить. Порой, сталкиваешься с удивительными типами. Насколько счастливы эти люди, хотя в кармане у них не залёживается и пара пенсов. Мне это по душе. Это вонючая и грязная работа, но эти встречи дают толчок моему творчеству, Аллан».

Когда остальные «Битлз» узнали о его работе, они прятались в мусорных ящиках и выпрыгивали из них, когда Стюарт был поблизости. У меня были фотографии ребят в мусорных ящиках, но я их давным-давно потерял.

В этот период Стюарт создавал прекрасные портреты тех, кого он встречал во время своих мусорных походов. Они были гротескными и очень колоритными. Трудно было поверить, что эти работы принадлежали молодому человеку. Ничего удивительного, что после своей смерти он стал культовой фигурой. Почти как Джеймс Дин. У него был свой собственный взгляд на вещи, и это заставляло вас поверить в то, что весь долбаный мир должен был истекать кровью у его ног».

19 декабря 1959 г.

Бруно Чериотти (итальянский журналист, историк рок-музыки): «В этот день группа “Рори Сторм энд Харрикенз” выступила в клубе “Джайв Хайв”, расположенном в зале церкви Святого Луки в Кросби, в составе: Алан Эрнест “Джетт Сторм” Колдуэлл – вокал, акустическая гитара; Джон “Джонни Гитар” Бирн – вокал, акустическая гитара; Чарльз “Тай Брайен” О’Брайен – вокал, соло-гитара; Уолтер “Лу Уолтерс” Эймонд – бас-гитара; Ричард “Ринго Старр” Старки – ударные. Вечером выступление в клубе “Пещера”».

Ливерпуль, 19 декабря 1959 г.

18 декабря 1959 г.

Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «Джон и Стюарт переживали тяжёлые времена в Художественном колледже. Неприятности следовали за ними по пятам, если не забирались на плечи. Ничего серьёзного – дурного о них никто не говорил, но над ними постоянно висела опасность лишиться стипендии из-за чересчур шумного и своевольного характера. Их “хиппистский” образ жизни попал в воскресные газеты, вызвав скандал, не прошедший мимо ушей деканата. Ходили слухи и о том, что Битлы играют с крадеными усилителями. Это была явная чушь. Ворами они никогда не были.

Однажды вечером ко мне подошёл Джордж Харрисон: “Ты должен нами заняться”.

– О’кей, Джордж, я сделаю всё, что в моих силах. Но вам, балбесам, нужно работать и работать. Вы должны больше репетировать. Зарубите это себе на носу.

– Всё будет, – пообещал Джордж. – Ты только организуй для нас что-нибудь подходящее, ладно?

С конца 1959 года я начал организовывать их первые, по-настоящему профессиональные выступления. Днём они упорно репетировали в пустующем подвальчике “Джакаранда”. Время от времени они выбирались наверх на чашку чая.

– Ну, как, Эл?

– Ужасно, – говаривал я, от души посмеиваясь над их удручёнными лицами. – Хуже некуда.

Они играли много композиций из репертуара Чака Берри, в особенности, их любимую “Катись, Бетховин” (Roll Over Beethoven). Звук, взлетая вверх по ступеням, будоражил сонное царство безработных посетителей “Джака”.

– Что за долбаная какофония, – ворчали они. – Там внизу кого-то убивают?

С “долбаной какофонией” тем временем происходили перемены и вскоре дневная банда бездельников перестала делать свои непристойные замечания. Можно было проследить эти перемены день за днём. Пришло время, когда и я стал находить вкус в их игре. На моих глазах создавался могущественный звук “Битлз”, которому суждено было перевернуть мир.

В перерыве между репетициями они сидели кружком, выклянчивая у меня и обслуги поджаренные сэндвичи. “Эй, Эл, как насчёт кофе и бутеров до лучших времён, а?” Их лица блестели от пота и духоты подвала, в котором напрочь отсутствовала вентиляция и влага струилась прямо по стенам. Я не мог отказать им в их просьбах. Чёрт возьми, это были просто мальчишки, вечно голодные, дерзкие, тормошащие истерзанные окурки своих сигарет».

17 декабря 1959 г.

Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «Костюмированный бал [прошедший 16 декабря] произвёл в городе настоящий фурор. Битлы и другие группы, приходя в “Джак”, вели себя так, как будто им всадили укол адреналина».

Список исполнителей, выступавших в клубе “Пещера” с 17 по 27 декабря 1959 года (из коллекции Джона “Гитар” Бирна – ритм-гитариста группы “Рори Сторм Энд Харрикенз”).

16 декабря 1959 г.

Бруно Чериотти (итальянский журналист, историк рок-музыки): «В этот день группа “Рори Сторм энд Харрикенз” выступила в клубе “Джайв Хайв”, расположенном в зале церкви Святого Луки в Кросби, в составе: Алан Эрнест “Джетт Сторм” Колдуэлл – вокал, акустическая гитара; Джон “Джонни Гитар” Бирн – вокал, акустическая гитара; Чарльз “Тай Брайен” О’Брайен – вокал, соло-гитара; Уолтер “Лу Уолтерс” Эймонд – бас-гитара; Ричард “Ринго Старр” Старки – ударные».

Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «В 1959 году все газеты писали о прошедшем в Челси костюмированном балу и я решил организовать нечто похожее в Ливерпуле. Для этой цели я снял Сент-Джордж-холл в центре города».

Филипп Норман (автор книги “Кричите! Правдивая история ‘Битлз’”): «Уильямс был захвачен своим главным предприятием – антрепренерством. Он взял в аренду главное публичное здание Ливерпуля – Сент-Джордж-холл – для проведения “Бала искусств”, аналогичного таковому, устраиваемому в лондонском районе Челси.
Джон со Стюартом проводили вдвоём бо́льшую часть времени. Они часами просиживали в “Джакаранде”. Стю делал наброски, в то время как Джон с плотоядной ухмылкой высматривал наиболее податливую официантку. Тут-то Алану Уильямсу с его талантом использовать людей и пришло в голову, как использовать двух безденежных студентов-художников».

Алан Уильямс: «Я попросил Стюарта Сатклиффа и Джона Леннона изготовить несколько так называемых “фигур” или транспарантов, которые должны были разбиваться в полночь, в полном соответствии с “бальной” традицией».

Филипп Норман (автор книги “Кричите! Правдивая история ‘Битлз’”): «Стю и Джон были привлечены к изготовлению и раскрашиванию разноцветных карнавальных фигур, ритуальное уничтожение которых было отличительной чертой лондонского бала».

Алан Уильямс: «Джордж с Полом тоже приняли в этом участие. Я пообещал им целую кучу денег – 15 фунтов – плюс бесплатные билеты на вечер. “Фигуры” получились замечательные, лишний раз засвидетельствовав то, что у них имелось истинное чутьё на линию и цвет. Стюарт был настоящим художником; если бы он не умер так рано, его ждала бы блестящая карьера. Джон и Стюарт были движущей силой и с помощью Джорджа и Пола произвели на свет нечто потрясающее. Одна из “фигур”, как я помню, была сделана в форме огромной гитары, символа их будущей славы».

Филипп Норман (автор книги “Кричите! Правдивая история ‘Битлз’”): «Затем Уильямс использовал Джона и Стю в качестве рабочей силы для перетаскивания фигур через пло¬щадь святого Георга – под неодобрительными взглядами Виктории и Альберта – в холл с его роскошным мозаичным полом, мраморными бюстами Пила и Джорджа Стефенсона и огромным органом».

Алан Уильямс: «Бал в Сент-Джордж-холле, располагавшемся прямо напротив старинного здания театра “Эмпайр” на Лайм-стрит, вызвал у жителей города невероятный интерес. Было продано несколько сотен билетов. Люди готовы были покупать их по ценам чёрного рынка. Не помню, кто, позвонил мне и пообещал целую неделю бесплатно поить меня пивом в своём баре – “сколько смогу выпить” – если я достану ему пару билетов. К сожалению, я ничем не мог помочь. Все билеты были проданы, а городской совет выражал опасение по поводу возможного переполнения их драгоценного, древнего, многократно прославленного Сент-Джордж-холла.

В обычные дни в помещении заседал Верховный суд, и многие ливерпульские “урки” взирали на это здание со страхом и ужасом. В главном зале, где должны были происходить основные события, был установлен один из самых больших и знаменитых органов мира. Это была одна из достопримечательностей, которой гордился город. Многие известные пианисты мира стояли у гигантской клавиатуры этого потрясающего воображение инструмента.

Мы планировали провести конкурс на самую симпатичную медсестру и пригласили представительниц от всех городских больниц. Председателем жюри был Брюс Форсайт, звезда местной эстрады и телевидения. Я организовал наверху спецбуфет для своих высокопоставленных гостей, откуда они могли бы наблюдать за всем, что происходило в зале. Всё было подготовлено на славу.

В день открытия бала, за несколько часов до начала, Битлы и я перетащили части транспарантов в главный зал. Затем Джон, Джордж, Пол и Стюарт собрали их воедино. Нам пришлось так поступить, потому что “фигуры” были такими огромными, что не пролезали сквозь распахнутые двери.

Мы отошли на шаг и застыли в восхищении.

– Здорово получилось, ребята! Вам лучше было бы стать дизайнерами, а не музыкантами. Ещё не поздно передумать, а?

– Я не против, Алан, – сказал Стюарт, единственный истинный художник среди них.

– Будь я проклят, Эл, они бесподобны, – поддакнул Пол. – Надо бы увеличить гонорар!

– Обойдётесь, – сказал я.

Я не скупердяй, поймите меня правильно. Просто я всегда считаю деньги. Слишком часто они ускользали от меня. Когда их мало, я становлюсь ужасным скрягой, но превращаюсь в транжира, если имею дело с приличными суммами. У каждого из нас свои слабости, не так ли?

Буфеты вели оживлённую торговлю. По всему залу шатались подвыпившие гости. В каждом углу валялись пьяные. Когда пришло время разбивать “фигуры”, люди просто обезумели. В центре разрушения я увидел откровенно забавлявшихся Битлов. Они явились на вечер в костюмах Пьеро, а их подружки в юбочках из травы изображали, по-видимому, туземок с островов Южных морей.
Позже я наткнулся на Пола в буфете и за кружкой пива спросил, нравится ли ему вечер.

– О, да, Эл. Но у Стюарта, похоже, другое мнение. Он расстроился.

– Что ты говоришь? Отчего? Что приключилось со стариной Стю?

– Ну, эти “фигуры”… Ему, по-моему, всё это не понравилось.

– Что именно?

– Ну, то, что их раскурочили, – вздохнул Пол. – Все просто взбесились и разломали наши транспаранты.

– Но это же изюминка любого костюмированного бала. На этом всё и держится. Это же символ бала. Без этого бал не бал.

– Я-то понимаю. И ты понимаешь. А Стюарт расстроился Он, похоже, совсем скис.

– Чёрт, – сказал я, глотая пиво. – Лучше бы ты мне этого не говорил.

– Я подумал, что надо сказать тебе об этом, если ты вдруг увидишь его сегодня. Ты будешь знать, отчего он такой кислый.

– Да, конечно. Спасибо, Пол. Бедняга Стюарт.

Я дождался, пока Пол с истошным воплем не нырнул в толпу в поисках своей подружки. Битл в костюме Пьеро. Словно сошедший с полотна Пикассо. Я отправился на поиски Стюарта, надеясь поднять ему настроение. Его нигде не было и я решил глотнуть свежего воздуха. Как раз должен был начинаться конкурс на самую симпатичную медсестру.

Когда я вышел из Сент-Джордж-холла, на небе пылала огромная полная луна. В воздухе пахло грязью и пылью, долетавшими со стороны Мерси. В центре автостоянки на Лайм-стрит развернула торговлю чаем передвижная автолавка, окружённая полуночными прохожими. Мимо протопала ватага китобоев, прямо на ходу присасываясь к горлышкам бутылок. К дверям старинного ливерпульского Пресс-клуба постоянно подъезжали лимузины и подходили приглашённые. Туда теперь пускали всех подряд. Если говорить о журналистской братии, то эти ребята из Пресс-клуба знали толк в хорошем времяпрепровождении. Интересно, у них там тоже была выпивка?

Вернувшись к дверям, я заметил всеми покинутую, одинокую фигурку в костюме Пьеро. Это был Стюарт. Он стоял возле огней одной из реклам на огромной площадке перед входом в здание.

– Привет, Стюарт, – сказал я. – Почему один? Почему бы тебе не вернуться в зал и не повеселиться вместе с ребятами?

– Спасибо, Эл, мне просто захотелось побыть одному.

– С тобой всё в порядке?

В свете луны я видел его тонкое грустное лицо. Даже его костюм, казалось, свисал мешком, грустя вместе с ним.

– Ты же знаешь, Алан. Эти “фигуры”… Мы так старались. Ребята и я. А их разломали, как какую-то никчёмную вещь. Я не понимаю людей.

Я положил руку ему на плечо. Из дверей доносились звуки музыки. Из соседнего магазинчика доносились хохот и весёлые визги.

– Послушай, Стюарт, ты же прекрасно знал, что всё этим закончится.

– Знал. Но в людях есть что-то звериное. Что-то ужасное. Стремление к разрушению.

Я вдруг понял, что больше не люблю людей. Там в толпе мне стало страшно. Эта толпа стала одним огромным чудовищным зверем, разрывающим на куски всё вокруг.

Бедняга Стюарт. Такой чувствительный. Такой ранимый. Не подозревающий о своей скорой смерти.

– Вряд ли мы можем что-нибудь с этим поделать, Стюарт. Люди, в общем-то, не такие уж плохие. Немного без тормозов, быть может. В каждом из нас сидит зло. Лучшие из нас не позволяют ему вырваться наружу. И таких большинство. Таково наше общество. Поверь, хороших людей всегда было больше, иначе мы бы все давно рехнулись. Ну, давай же, улыбнись!

Я знаю, сейчас это читается как куча дерьма, но так оно было на самом деле. Лицо Стюарта озарилось слабой улыбкой.

– Наверное ты прав, Алан. Я должен ближе узнать людей. Таких, какие они есть.

Он всегда хотел увидеть людей “какими они есть”. Бедняга Стюарт.

– Это как? Заглянуть им внутрь, что ли?

– Я хочу нарисовать картины, которые покажут миру его собственное лицо, хочу заставить мир увидеть свою душу. Заставить людей взглянуть на самих себя таких, какие они есть на самом деле – счастливые и грустные, подлые и благородные, скупые и щедрые, и, конечно, глупые. Глупые, в первую очередь.

В свете луны я увидел слёзы, катящиеся по его щекам. Я взял его за руку.

– Пошли, Стю. Пошли в зал. Не стоит так раскисать из-за мелочей. Ты должен сдерживать себя. Нельзя быть таким ранимым.

Но Стю был именно таким. Он был настоящим художником. Он переживал вместе с людьми и за людей. Мы вернулись в зал, и я потерял его из виду. Объявили конкурс “Мисс Медсестра”. Девушки устроили парад. Они были действительно великолепны. А затем всё полетело ко всем чертям.

На балу было полно студентов Ливерпульского университета, в массе своей немногим отличавшихся от обитателей Лондонского зоопарка. Они тайно пронесли с собой десятки пакетов с мукой, и через минуту весь зал наполнился летящими снарядами. Студенты были наверху, на галёрке, и с этой позиции открыли прицельную бомбардировку танцующих. В зале начался хаос. Люди рвались во все стороны, пытаясь скрыться от обстрела. Пол покрылся дюймовым слоем белой пыли. В самый разгар битвы я вдруг услышал тяжеловесные аккорды могучего органа. Какой-то подвыпивший идиот пытался играть рок-н-ролл на самой большой драгоценности Ливерпульской корпорации – на их всемирно известном органе! Я послал вышибалу оторвать этого придурка от клавиш, но едва я отдал распоряжение, как увидел ещё одного типа, державшего в руках огнетушитель. Аппарат извергнул реактивную струю пены, которую эта скотина целила на толпу внизу.

Едва первые крупные белые хлопья обрушились на ещё не пришедших в себя гуляк, раздались истерические крики. Я вырвал огнетушитель из рук балбеса и помчался к ближайшему туалету. Направив струю в унитаз, я стоял и смотрел, как помещение медленно наполняется горой белой пузырящейся пены. Очень сюрреалистично.

Тем временем, в главном зале всё окончательно пошло кувырком. Я с трудом прорвался наверх, к спецбуфету, где Брюс Форсайт с друзьями потягивали пиво. Предполагалось, что в полночь на головы танцующих будут опускаться воздушные шары. Было уже около полуночи. Я посмотрел вниз на толпу, усыпанную мукой. Одним это нравилось, другие возмущались. В самой гуще я заметил Битлов с подружками. Четверо Пьеро и девчонки с Гавайских островов. Подростки, похоже, переживали свой звёздный час.

Шары, которые должны были разноцветным ковром опускаться вниз, удерживались под потолком огромными сетями, которые использовались для ограждения трибун непосредственно за футбольными воротами, не позволяя мячу улетать к зрителям. Я взял сетки напрокат и они выглядели очень эффектно. Высоко под потолком плавало больше сотни шаров, которые мы надували несколько часов. Неподалёку стоял мой человек, который должен был обрезать два угла сети, когда я подам знак. Минутная стрелка подошла к заветной цифре “12”, и я заорал: «Давай! Обрежь верёвки и выпускай шарики!”.

Парень, ответственный за шары, вытащил огромный тесак, и полоснул им по верёвкам, привязанным к углам футбольных сеток. Брюс Форсайт, стоя рядом со мной, сказал: “Отлично, Алан. Неплохо придумано, парень!”. “Увидим, Брюс”.
Парень отрезал два угла, и шары начали медленно опускаться вниз на возбуждённую зрелищем толпу. Словно глоток успокоительного в этот безумный вечер.

– Отлично, Аллан, отлично! Просто прекрасно! – сказал Брюс.

– Правда, ребята? – повернулся он к своим приятелям.

– Балдёж, – согласились те.

В этот самый момент я увидел своего человека, прорывающегося по галёрке на другой конец балкона. Нож всё ещё был у него в руках. Огромные футбольные сети болтались под потолком. Внезапно я понял, что он хотел сделать. Он собирался перерезать остальные верёвки и позволить сетям свалиться в зал. Люди могли получить серьёзные травмы. Меня бы посадили в каталажку и потребовали бы отчёта за каждое пенни, которое я не получил. Катастрофа!

– Стой! – завопил я в ужасе. – Эй, ты, с ножом! Ради всего святого не делай этого, идиот! Пожа-а-а-а-луйста, сто-о-ой!

Этот недоносок помахал мне рукой, аккуратно перегнулся через перила балкона и отрезал одну из верёвок. Я опоздал. Я был уже почти рядом, когда последние верёвки были обрезаны и сети обрушились вниз. Десяток танцующих были пойманы на манер гладиаторов из фильмов о Древнем Риме. Раздались панические крики. Проклятые студенты, почуяв забаву, схватили сети и стали запутывать в них как можно больше пар. Парень, который был всему виной, исчез, а я вернулся в буфет. Брюс Форсайт стоял, разинув свою знакомую всем телезрителям “варежку”. Он не верил своим глазам.

– Аллан, мальчик, я никогда ещё не видел ничего подобного! Задумано великолепно, но если ты чего-нибудь немедленно не предпримешь, боюсь, могут быть жертвы.

Что я мог предпринять? Коротышка (а я всего пяти футов ростом!) против этих здоровенных студентов? Служители же были уже немолодыми людьми. Тем не менее, я собрал их и послал вниз в качестве карательного отряда. Седовласые старики в роли вышибал! Надо отдать им должное, они ринулись в самую свалку. На мгновение всем показалось, что порядок восстановлен. Но тут один из этих типов с плечами регбиста, явно выступавший у них за центрового, заорал: “А ну, ребята, загоняйте ублюдков в сеть! Подкинем их повыше!”.

Бедные старики были пойманы в сети и в своих военных регалиях и униформе, на счёт “раз-два-три” были подброшены к потолку. Высокие фуражки, военные медали, синяя саржа и седые виски смешались в одну большую кучу. После этого стариков вывалили из сетей на пол. Как вышло, что никого не убили, я не понимаю до сих пор. Но и это ещё не всё. Не расходитесь ребята, дальше будет ещё интереснее! Какой-то подонок спустился в подвал, и открыл все пожарные краны. Праздник пришлось срочно прекратить и начать срочную эвакуацию. Мы хорошо повеселились.

Бал закончился кошмаром. Чудное старое здание едва не было разнесено по кусочкам. Ливерпульский городской совет пришёл в ужас и сказал: “О, боже, боже! Рок-н-ролл на нашем драгоценном органе! Пакеты с мукой! Служители в сетях! Огнетушитель, извергнутый в туалете! Больше никаких костюмированных балов”, сказали они. Никогда.

После того, как всё завершилось, отцы города заявили, что больше не позволят никаких “костюмированных балов”. Никогда. И уж тем более в Сент-Джордж-холле. Ни в коем случае. Нет, нет и нет! В Ливерпуле об этом говорят по сей день. В некоторых, слегка одряхлевших кругах, седые “свингеры” вспоминают об этом с ностальгией.

Моим самым ярким воспоминанием остаётся разговор со Стюартом. Он открыл мне свою душу. Я помню слёзы на его щеках. Его погасший взгляд. Его желание общаться с людьми, “какими они есть”. Добрые старые денёчки. Всё прошло, всё…».

Сент-Джордж-холл, февраль 1958 г.

15 декабря 1959 г.

В этот день состоялось торжественное собрание Ливерпульского Института.

Пол Маккартни получил специальную награду за искусство.

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Пока Стюарт ждал, чтобы узнать, стоит ли он в очереди за одной из наград (прим. – на выставке Джона Мурса), Пол выиграл одну из них. В актовый день (прим. – торжественное мероприятие для подведения итогов работы за определённый период, обсуждения достижений и определения задач на будущее) в Ливерпульском институте, который прошёл 15 декабря в Филармоническом зале, он поднялся на сцену, чтобы получить специальный “Приз за искусство”».

14 декабря 1959 г.

Синтия: «Когда очередной семестр подходил к концу и назревали экза­мены, у нас вдруг появлялась масса свободного времени, потому что резко сокращалось число уроков. Теория была такая: если после двух лет учёбы мы ничему не научились, то уже не научимся никогда. В соответствии с этой теорией нам давали много свобод­ного времени перед грозными промежуточными экзаменами. В такие дни мы с Джоном выходили под ручку из ворот колледжа и шли в кино, или садились на автобус и ехали в Вултон к тётушке Мими. Мы были рады хоть немного побыть вместе. Но нам это редко удава­лось. Когда мы бродили, забыв обо всём на свете и витая в облаках, резкий свист или окрик живо возвращал нас на землю. Это могло значить только одно – Джордж».

Джон: «Куда бы мы с Синтией ни пошли, он всегда был с нами. Когда мы выходили из художествен­ного колледжа, он уже торчал у ворот. Мы с Синтией от­правлялись в кафе или в кино, и он неизменно плёлся по­зади, отстав на пару сотен ярдов.

– Кто это такой? – спро­сила как-то Син. – Чего ему надо?

– Он просто хочет быть с нами. Возьмём его?

– Хорошо, – ответила она, – пусть идёт с нами в кино».

Хантер Дэвис (автор книги “Авторизованная биография ‘Битлз’”): «Джордж говорит, что специально не отходил от Джона, постоянно вертелся около него. В те редкие минуты, когда Джону и Синтии казалось, что им удалось избавиться от Джорджа, он неожиданно появлялся из-за угла и бежал за ними, возвещая о своём появлении пронзительным свистом».

Синтия: «“Привет, Джон! Привет, Син!”. Догнав нас, он заводил свою обыч­ную песню: “Вы куда? Можно мне с вами?”. И ни у меня, ни у Джона не хватало духу сказать этому худенькому, долговязому пареньку в школьной форме: “Слушай, пацан, вали отсюда! Мы хотим побыть од­ни, разве не видишь?” Бедный Джордж! Он ещё не дорос до серьёз­ных любовных романов и ни о чём таком не имел понятия. И вот мы проводили такие потерянные часы странной троицей, не зная, что с собой делать.

В других случаях, когда Пол тоже “случайно” оказывался свободен от занятий в школе, мы садились на автобус, вместе с ги­тарами, и ехали домой к приятелю матери Джона. Джон дал ему непочтительное прозвище “Дергунчик” (прим. – Джон “Бобби” Дайкинс – сожитель Джулии).

Дергунчик был старшим официантом и имел ненормированный рабочий день. Джон рассчитывал всё так, чтобы дома никого не было. Всё это казалось мне как-то не так. “А как же мы попадём в квартиру?” – спросила я в первый раз, пол­ная опасении. Ответ Джона совсем не успокаивал: “Э, не волнуйся. Попадём запросто. Он обычно оставляет окно в чулан открытым”.

Окно действительно оказалось приоткрытым и было достаточно ши­роким, чтобы кто-нибудь из нашей бродячем банды мог в него протиснуть­ся. Потом дверь открывалась изнутри, и, обгоняя друг друга, мы врывались в пустую квартиру. Обосновавшись там – иногда легально, а чаще вот так, нелегально, ребята садились по-турецки на полу, настраивали гитары и начинали упражняться в игре. Музыка захватывала ме­ня, и все страхи пропадали. Джон, Пол и Джордж, играя свою музыку, забывали обо всём на свете. Обычно они сначала внимательно слу­шали пластинку, а затем старательно пытались воспроизвести её звучание. Несмотря на то, что играли они тогда не бог весть как, я начинала уже “притарчивать” на их музыке.

Музицирование обычно продолжалось часа два. За это время чулан, понятное дело, лишался кое-каких съестных припасов, и мы пили чай, заедая его бутербродами с сыром или что там мы находили. Потом ак­куратно всё прибирали за собой и исчезали, оставив всё так, как там было до нас. После одного из таких налётов Джордж поведал Джону свои мысли о пригодности меня как подруги: “Она вообще-то ничего, Джон, во всём, кроме одного”. Длинная пауза… “Что же это?” – спросил Джон. Заметно робея, Джордж выдавил из себя: “Ну, это… В общем, у неё зубы как у лошади”».

13 декабря 1959 г.

Бруно Чериотти (итальянский журналист, историк рок-музыки): «В этот день группа “Рори Сторм энд Харрикенз” выступила в ливерпульском клубе “Касба”, в составе: Алан Эрнест “Джетт Сторм” Колдуэлл – вокал, акустическая гитара; Джон “Джонни Гитар” Бирн – вокал, акустическая гитара; Чарльз “Тай Брайен” О’Брайен – вокал, соло-гитара; Уолтер “Лу Уолтерс” Эймонд – бас-гитара; Ричард “Ринго Старр” Старки – ударные».