25 октября 1952 г.
Джон, Мими и собака Салли.
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Через несколько месяцев учебы в первом классе я отчётливо почувствовал, что Джон принимает нашу дружбу за нечто само собой разумеющееся и не требующее доказательства. Будучи хулиганистым, он быстро избрал меня безвредной мишенью для своего уничтожающего сарказма. Язык его был одинаково быстрым и острым, и попытки нанести ответный удар чаще всего лишь усугубляли дело. Словесная дуэль с Джоном Ленноном всегда была очень опасной игрой. Однако, в конце концов, я понял, что не должен позволять ему превращать меня в своего козла отпущения. Инцидент произошёл после лабораторных занятий, во время которых он забавлял класс репликами в мой адрес. И хотя из класса мы, как всегда, вышли вместе, я немедленно выразил своё негодование вслух: “Джон, мне это надоело. Если тебе хочется быть таким, я ни хера с тобой больше не играю”.
Вместо ответа Джон начал постукивать меня по голове велосипедным насосом, который у него был тогда в руке.
– Ты дурак, Леннон, – повторил я. – Не смей, *****, со мной так обращаться!
– Что, яйцами несешься? – ухмыльнулся он, продолжая долбить меня насосом с возрастающей силой. – Что, Шоттон, яйцами несешься?
Это школьное выражение неизвестной этимологии означало нечто вроде “начинаешь сердиться”.
“Итак, Пит, – подумал я про себя, – твой час настал. Ты сказал Джону остановиться – он не остановился. Хотя бы раз в жизни ты должен за себя постоять и сделать это нужно немедленно, сейчас”.
После этого я собрал всю свою силу и смелость и без остатка вложил их в удар по носу Джона. К моему удивлению и смятению, не произошло ничего. Вместо того чтобы, как положено, упасть на пол, Джон неподвижно стоял и смотрел на меня с озадаченным видом. Впрочем, этот взаимный шок довольно быстро перешёл к граду зуботычин, завершившихся захватом моей шеи в “двойной Нельсон”, как мы его называли. Но прежде, чем он смог причинить мне серьёзную боль, на “ковре” появился какой-то учитель и оторвал нас друг от друга.
“Я ожидал увидеть чью угодно драку, но только не вашу! – разъярился он, таща нас за собой в класс для краткой лекции перед наказанием [розгой по заднице]. – Среди всех – вас двух”. И, хотя мы продолжали обмениваться испепеляющими взглядами, я и Джон должны были формально, по старой английской школьной традиции, пожать друг другу руки.
Несмотря на то, что я был полностью готов к его мести во время обеда, Джон вдруг решил первым разбить лёд одной из своих острот с серьёзной миной, в которой я сразу почувствовал предельную близость к фразе “Я прошу прощения”. В свою очередь, мой смех вызвал дружескую улыбку на лице Джона и всё “старое” было забыто к великому разочарованию наших одноклассников, ожидавших грандиозного “махача” и завидовавших моей близости к Джону.
Начиная с этого дня его колкие замечания в мой адрес почти полностью исчезли, а наши ссоры стали очень редкими и быстротечными. Более того, Джон стал чем-то вроде моего защитника в такой степени, что я мог рассчитывать на его поддержку в самой неприятной ситуации. Точно так же и я всегда был за Джона, если в беде оказывался он.
Много лет спустя Джон признался, что инцидент с велосипедным насосом стал поворотным пунктом в его отношении ко мне.
“После этого я действительно начал уважать тебя, – сказал он. – Я видел, что ты меня боишься, но у тебя хватило мужества сказать: ‘С меня довольно!’. Но меньше всего я ожидал, что ты ударишь меня, это было одним из самых неожиданных событий в моей жизни. Я был уверен, что знаю тебя, как себя самого”.
Вскоре после этого конфликта мы с Джоном дали клятву всегда оставаться лучшими друзьями независимо от того, каким будет наше будущее. Для скрепления этой клятвы мы решили стать кровными братьями – эта идея была заимствована из “Тома Сойера” или «Гекльберри Финна”. Хотя фанатиком Марка Твена в большей степени был я, а не Джон (в то время его литературным героем был Джаст Вильям, необузданный 11-летний парнишка из сериала Ричмэла Кромптона), но окончательный поворот к нашей дружбе связан именно с ним. По-моему, сильное тяготение к этому появилось у Джона ещё из-за того, что он был единственным ребёнком в семье и втайне тосковал по единоутробному брату или сестре. Во всяком случае, и его, и моё воображение загорелось идеей надрезать наши руки и прижать их вместе, распевая при этом напыщенные, непонятные речи о том, как мы, несмотря ни на что, даже умирать будем вместе. Мы единодушно сошлись на том, что церемония эта должна состояться в одной из наших любимых берлог: в гараже заброшенного дома в конце Вэйл Роуд, месте, подходящем для привидений, заполненном паутиной и темнотой и пропитанном экзотическими запахами затхлой резины, машинного масла и мочи.
В назначенный час, под вечер, в конце длинного школьного дня, мы забрались в гараж через разбитое окно.
– Всё это здорово, Джон, – сказал я. – Но чем же мы будем руки-то резать?
– Не переживай, – ухмыльнулся Джон, снимая со спины ранец и извлекая из него нож с костяной ручкой, который он стащил у своей тетки.
– По-моему, он тупой, Джон, – запротестовал я. Он и вправду был настолько тупым, что им, пожалуй, нельзя было отрезать даже растаявшее масло.
– Да брось ты, Пит. Ты что, трусишь, или что?
– Да нет, но… – вообще-то перспектива отпиливать себе кисть руки мне не улыбалась. – А без этой штуки мы клятву не сможем дать?
– А как же кровные братья? – настаивал он, вдавливая нож в ладонь. – Будем мы становиться кровными братьями или нет?
После этого единственным, чего я хотел, было не показаться трусом.
– Будем! – смело сказал я, и стал ждать, когда польётся кровь.
Джон, не теряя времени зря, начал работать лезвием, однако, несмотря на боль, не смог добиться чего-то более красного, чем широкий рубец на ладони.
– Твою мать, – сказал он. – Оно и вправду слегка туповато.
Я вздохнул с облегчением.
– Да и чёрт с этим ножом, Джон. Мы и без него сможем дать клятву.
Поэтому, прижав друг к другу наши руки с воображаемой кровью, мы произнесли клятву в своём вечном братстве. А потом пошли домой пить чай».