25 сентября 1958 г.
Дерек Шелмердин (автор публикации “Ливерпульская музыкальная сцена до появления ‘Битлз’”, 2021): «Алан Уильямс был одним из влиятельных людей на музыкальной сцене Ливерпуля. В сентябре 1958 года в бывшей мастерской по ремонту часов он открыл клуб “Джакаранда” на Слейтер-стрит, или “Джак”, как его называли. Название “Джакаранда” было дано в честь экзотического вида декоративного цветущего дерева Джакаранда мимозолистная».
Алан Уильямс на следующий день после своего 80-летия в клубе “Джакаранда”.
Грэм Стэнли (управляющий директор “Джакаранда”, 2018): «В 1958 году это было место, где Алан предоставлял сцену и возможность выступать начинающим артистам, которые на самом деле больше нигде не выступали».
Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Алан Уильямс был словоохотливым джентльменом небольшого роста, обладающим незаурядным северным шармом, своеобразный предприниматель, который в своё время продавал всё – от электрических пишущих машинок до домашней библиотеки».
Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «Начального образования я практически не получил. И очень жалею об этом. В бытность свою продавцом на вечере, посвящённом Дню Малайской независимости, я повстречал одного парня, который сказал, что занимается бриллиантами. Это вовсе не накладно, убеждал он, а прибыль получается неплохая. Оказалось, речь шла о стразах. По его словам, все вокруг просто помешались на фальшивых драгоценностях. Он сказал, что ему нужен продавец в Лондоне, центре его деловых операций, и что я бы неплохо получал, если бы согласился поработать на него.
Этот парень снимал крохотный убогий подвальчик на Куинзвей, где я нашёл с полдюжины вечно голодных индусов, которые и представляли собой “фабрику бриллиантов”, кропотливо трудясь от рассвета до заката. Как выяснилось, вместо того, чтобы торговать, я должен был пахать вместе с ними. Этот парень хотел сделать из меня что-то вроде белого раба. Индусы ни слова не понимали и не говорили по-английски, но оказались довольно славными ребятами. В перерывах мы часто сидели рядышком и поглощали “карри” из одной огромной кастрюли. Пальцами, за неимением столовых приборов. Так обычно получается, когда веришь, что, наконец, нашёл что-то стоящее, а на деле ввязываешься в сомнительную авантюру.
Вскоре мне надоело быть рабом у своего чернокожего хозяина, и я решил поискать более выгодное местечко. В течение некоторого времени я объездил автостопом всю Европу, ночуя где придётся и обедая в студенческих столовках. То были весёлые и беззаботные денёчки и я, как и все в молодости, искренне верил, что где-то впереди меня ждёт настоящая удача».
Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Алану и его жене Берил было за двадцать. Алан был квалифицированным сантехником компании “Сити энд Гилдз”, а Берил – школьной учительницей; они поженились в 1955 году. Общество отодвинуло их на второй план из-за их смешанного брака: он был белым ливерпульцем-валлийцем (родился в Бутле, в семье выходцев из Уэльса), она родилась в Ливерпуле в семье китайцев у дочери владельца прачечной самообслуживания. Хотя Ливерпуль часто называют “плавильным котлом”, Алан и Берил столкнулись с открытой враждебностью; обе пары родителей были против их брака, и, по словам Алана, когда они вместе выходили на улицу, в них плевали, и им приходилось терпеть насмешки типа: “О, посмотрите на него с этой китаёзой”».
Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «В то самое время, когда Алан Ситнер черпал вдохновение в парижском джаз-клубе для открытия “Пещеры”, Алан и Берил находились в том же районе Левого берега, в студенческом квартале, осматривая кафе и клубы и обдумывая свой собственный план. Вернувшись в Ливерпуль, Алан открыл “Джакаранду”, начав яркую и насыщенную событиями жизнь предпринимателя».
Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «Я родился в 1924 году и провёл в Ливерпуле 40 лет. В общем, я был вовлечен в сферу “Бит-музыки”, когда она только зарождалась. На самом деле, это я открыл первый клуб в Ливерпуле.
Ливерпуль – это очень большой город, и поскольку он расположен на реке Мерси, сам Ливерпуль находится на одной стороне, а Биркенхед – на другой (прим. – город, расположенный на западном берегу реки Мерси, прямо напротив Ливерпуля, на полуострове Уиррал; расстояние между городами составляет около 3 километров). Биркенхед часто называют как “Мерсисайд”,а также “Ливерпуль”. Тот факт, что Ливерпуль является крупным портом с судоходными линиями, делает его очень космополитичным – в Ливерпуле вы встретите представителей самых разных национальностей. И в самом Ливерпуле есть большие районы, которые населены исключительно китайцами, а на Аппер-Парламент-стрит проживает много чернокожих.
Но мы поговорим о центральном Ливерпуле. Вся “Бит-сцена” была сосредоточена в Ливерпуле. Теперь я хочу рассказать вам, как всё это началось. Я не помню дат и тому подобное, но я был там в то время. Итак, для начала, я хочу вернуться к годам войны. Как вы, наверное, знаете, Ливерпуль подвергся очень сильным бомбардировкам. Поэтому появилось множество открытых территорий, или “бомбовых площадок”, как мы их называли.
Я собираюсь начать с 1940-х годов. Я был студентом Ливерпульской школы искусств в течение пяти лет. Затем я отправился в Париж для изучения живописи. Когда я вернулся в Ливерпуль, всё изменилось. В те дни я не мог заниматься изобразительным искусством потому, что мне нужно было зарабатывать деньги. Поэтому я устроился на работу и стал оформителем витрин в очень большом магазине в Ливерпуле – это был магазин “Льюис”. Когда мне было 27 лет, в магазине, где я работал, я познакомился с двумя парнями, которым было около 20 лет. Тут надо сказать, что я плохо слышу. Я не слушал музыку с тех пор как мне исполнилось пятнадцать лет. Эти двое спросили: “Не хочу ли я сходить с ними в одно место?” Они сказали мне, что это отель в Ливерпуле где собираются музыканты и играют.
В Ливерпуле было время джаза а не бита. Мы отправились в отель “Эксчендж” на Лайм-стрит. Лайм-стрит была замечательным местом. Большинство девушек на Лайм-стрит были проститутками, и нельзя было пройти и пяти метров, чтобы тебя не спросили: “Не хочешь ли ты хорошо провести время?”».
Билл Харри (студент художественного колледжа, редактор газеты “Мерси Бит” с 1961 года): «На самом деле к этому времени на Лайм-стрит уже не было проституток. Возможно, так было на рубеже веков, как об этом поётся в песне “Мэгги Мэй”, но в тот период, о котором рассказывал Боб, это было уже не так. На Лайм-стрит располагался главный железнодорожный вокзал, несколько пабов, кинотеатры, такие как “Форум”, “Футурист”, “Пале-де-Люкс” и “Скала”, и она была главной улицей для респектабельных людей, семей с детьми, влюбленных пар, посещающих кинотеатры, и так далее».
Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «Итак, мы прошли по Лайм-стрит и зашли в отель “Эксчендж”, поднялись наверх на лифте и зашли в ужасно унылый номер. В нём были старомодные обои а на стене висела фотография Королевы. Там была небольшая сцена на которой столпилось несколько человек. Это была какая-то группа, но они не играли на гитарах. Они играли на саксофонах, кларнетах, фортепиано и барабанах. Я не мог слышать их музыку, но я наблюдал за атмосферой. Она была ужасной. Я только что вернулся из Парижа и успел повидать множество музыкальных клубов и джаз-тусовок. Я даже был в клубе экзистенциалистов Жан-Поля Сартра. Клубы, где царила особая атмосфера. Я сказал этим ребятам, что мы постараемся сделать что-нибудь получше этого.
В Ливерпуле, как и во всей Англии, основное развлечение было в пабах. В Англии были тысячи пабов и в них играли на пианино, кто-то пел или что-то делал. Клубы же были либо специализированными, либо питейными или игровыми. Молодежи там было нечем заняться.
В то время в Англии все очень хорошо знали к какому социальному классу они принадлежали – к высшему классу, среднему или низшему. У каждого класса также были разные диалекты и разные способы говорить в зависимости от того, откуда вы родом. Ливерпуль уникален тем, что у него есть свой собственный выговор. Ливерпуль, как правило, принадлежал к низшему классу, потому что это был такой большой город, а в нём очень много квадратных миль бедности и трущоб, и обычный парень из Ливерпуля был родом из трущоб. Ринго Старр был родом из трущоб. Всё дело в том, что вы говорили и как вас воспитывали зависело от того, как говорили ваши родители».
Билл Харри (студент художественного колледжа, редактор газеты “Мерси Бит” с 1961 года): «Ливерпуль был не единственным городом, у которого была “своя собственная речь”. Бирмингем, Манчестер, Ньюкасл – города, у которых были свои диалекты и местные выражения, уникальные для этих городов. Ливерпуль – это не только районы трущоб. В некоторых районах Ливерпуля было малоэтажное жилье, но там также были большие зелёные зоны, парки, такие как Сефтон-парк, Принсес-парк, районы для среднего класса, такие как Чайлдуолл, Вултон, Уэст-Дерби и так далее. Трущобам Ливерпуля всегда уделялось слишком много внимания со стороны средств массовой информации, потому что создатели фильмов и телепередач всегда находили их более колоритными».
Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «И когда “Битлз” стали знаменитыми, они использовали ливерпульский выговор как свою “фишку”. Они намеренно использовали его, когда выступали по радио или телевидению. Они подчёркивали ливерпульскую речь, потому что были ливерпульской группой. Леннон и Маккартни, на самом деле, не говорили с ливерпульским акцентом, поскольку были довольно хорошо образованы. Джон Леннон учился в той же художественной школе, что и я.
Но я забегаю немного вперед. Те двое парней начали расспрашивать меня о клубах и я сказал им, что мы могли бы организовать что-нибудь получше. Мы сняли помещение на Дьюк-стрит в центре Ливерпуля. Я, как бывший студент художественного колледжа, решил, что разрисую эту комнату и сделаю фрески. Что-нибудь связанное с джазом. Поэтому я нарисовал фрески, более или менее изображающие нью-йоркскую джазовую сцену. В то время единственным развлечением в городе были пабы с музыкой и несколько элитных клубов. Мы придумали название для своего клуба, найдя его в детской книжке под названием “Барбара Лу-Кинкажу”. Мне показалось, что это довольно красивое название. Итак, мы назвали клуб “Кинкажу”. Он находился на Дьюк-стрит.
В течение трёх недель мы рекламировали клуб фразой: “Что такое ‘Кинкажу’?”, и через некоторое время все в Ливерпуле заговорили о “Кинкажу”. За два дня до открытия мы поместили в газете объявление. Это была “Ливерпуль Эко”. Мы объявили, что “Кинкажу” – это новый джаз-клуб на Дьюк-стрит.
Помещение клуба было маленьким и вмещало всего 25-30 человек. Мы отправились по Ливерпулю в поисках музыкантов, которые могли бы согласиться у нас выступить, и нашли Ральфа Уитмора и его группу. Я спросил Ральфа Уитмора: “Не согласится ли он сыграть?”. И он согласился за определенную сумму. В день открытия, когда я подошёл к клубу, у главного входа на Дьюк-стрит стояла очередь. Там было около тысячи человек а в зале мы могли разместить только 30. Мы брали полкроны за вход, я стоял в дверях и собирал эти полкроны. Мы впустили 30 человек, затем 35, а затем 40. Зал был битком набит когда Ральф Уитмор и его группа начали играть джаз.
В клубе не было выпивки. В те дни у нас были только безалкогольные напитки и кофе. Но дальше по улице были пабы и, когда у нас был перерыв, группа покинула сцену и ушла в паб. Все они были любителями пива и выпивали по три, четыре или пять банок пива за 15 минут. Когда группа вернулась, они сняли с себя пиджаки, рубашки и начался сущий ад».
Билл Харри (студент художественного колледжа, редактор газеты “Мерси Бит” с 1961 года): «Я часто заходил в крошечный кафе-бар “Кинкажу” на Дьюк-стрит, где слушал “Маленькую прелесть” (Little Darlin) в исполнении группы “Даймондз”. Казалось, они исполняли этот номер постоянно. Часто я был единственным человеком в этом заведении и общался с владельцем Нилом Инглишем».
Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «В нескольких домах от этого клуба была церковь. Однажды вечером пришел викарий церкви и захотел узнать, что происходит. Мы сказали ему, что это просто джаз-клуб. Он сказал, что, по его мнению, это хорошая идея, так как это убережёт молодёжь от улицы.
Когда слух о клубе распространился по Ливерпулю, “Кинкажу” начал процветать. Однажды двое моих друзей, Джим Айрленд и Стэн Робертс, зашли ко мне в клуб. Они сказали, что открывают кофейню в центре Ливерпуля, на главной улице. Они решили её назвать “Кофе-бар ‘Майорка’” и хотели чтобы я нарисовал им фрески, что я и сделал. Это было впервые, когда в Ливерпуле открылся клуб где могло собираться много людей. Там подавали только кофе, безалкогольные напитки и закуски, но клуб стал пользоваться популярностью.
Потом, через некоторое время, ко мне подошёл человек. Его звали Алан Уильямс. Он сказал, что открывает кафе в четырех кварталах от клуба “Кинкажу” и клуб будет называться “Кофе-бар ‘Джакаранда’”. Клуб “Джакаранда” располагался на Слейтер-стрит и он стал известен как “Джак”».
Алан Уильямс: «Вернувшись в Англию, я обосновался в 8-м районе Ливерпуля – уголке, облюбованном местной богемой, а в прошлом – богатыми продавцами хлопка, судовладельцами и работорговцами. Помню, я собирался податься в Юго-Восточную Азию. Почему именно в Юго-Восточную Азию, я не знаю до сих пор. Наверное, она тогда меня чем-то привлекала. Но тут я услышал, что некий старичок-часовщик на Слейтер-стрит, что за углом от Болд-стрит, разорился и всё его недвижимое имущество сдаётся в аренду. Честно говоря, я не имел ни гроша в кармане, но, обобрав всех своих родственников и знакомых на фунт там, фунт здесь, я ухитрился собрать порядка ста фунтов. Имея на руках этот крохотный капиталец и друзей – мастеров-на-все-руки, я превратил бывшую мастерскую в кафе, которое назвал “Джакаранда” – или “Джак”, как его позже окрестили посетители».
Роберт Персиваль (автор публикации “Ливерпульские джаз-клубы”, 1980): «В “Джаке” было небольшое помещение для кофе и закусок, но ещё там было подвальное помещение и Алан Уильямс спросил меня: “Можно ли внизу что-нибудь сделать?”. Закон в Ливерпуле гласил, что если вы впускаете публику, то у вас должны быть мужской и женский туалеты. Это было необходимо, иначе вы не могли бы открыться как клуб. По соседству был паб с мужским и женским туалетами, поэтому мы открыли подвал и просто повесили на дверь табличку с надписью “туалеты”, которые, на самом деле, находились дальше по улице. “Джак” был открыт с одиннадцати часов вечера до трёх или четырёх утра, в зависимости от количества посетителей. В кафе-баре могло разместиться всего 20-25 человек».
Билл Харри (студент художественного колледжа, редактор газеты “Мерси Бит” с 1961 года): «Клуб “Кинкажу” находился в конце Дьюк-стрит, недалеко от Парадайз-стрит, а “Джакаранда” – на Слейтер-стрит, недалеко от Болд-стрит. Они находились в сотнях ярдов друг от друга. На самом деле – в “Джакаранде” были свои туалеты. Мужской туалет находился в задней части кухни, в крошечном дворике (я помню, как, выйдя на улицу, застал там ди-джея клуба “Пещера” Боба Вулера который пил виски из фляжки, потому что там продавались только кофе и безалкогольные напитки), а женский туалет находился этажом выше клуба».
Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «“Джакаранда” была маленькой кофейней на окраине Чайна-тауна, на Слейтер-стрит, с медными чайниками на окнах. Заведение было уставлено столиками из огнеупорной пластмассы и с опускающимися окнами и больше напоминало, по выражению самого Уильямса, зал ожидания на вокзале, нежели бар».
Синтия: «“Джак”, как его ласково называли постоянные посетители, был знаменит своим фирменным блюдом – бутербродами с беконом».
Алан Уильямс: «Нашим фирменным блюдом были сэндвичи с ветчиной».
Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Кофе был дешевый, тосты с джемом стоили всего по пять пенсов».
Алан Уильямс: «На первом этаже, вдоль стенок, располагались скамейки и узкие столики за которыми посетители сидели и потягивали свой кофе, заедая его бутербродами с ветчиной или гренками».
Филипп Норман (автор книги “Джон Леннон: Жизнь”): «Посетители сидели втиснутыми за малюсенькие столики. Здесь можно было сидеть целый день за одной чашкой остывшего кофе и смотреть через запотевшее окно на проходящих мимо по улице китайцев, выходцев из Вест-Индии, шлюх, докеров и людей, приходящих и уходящих с биржи труда».
Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Его месторасположение и политика невмешательства городских властей создали очаровательный уголок где студенты, художники, бит-музыканты, западные индейцы, белые, черные, китайцы и просто прохожие с улицы собирались по вечерам».
Алан Уильямс: «Художники, музыканты, сутенёры, бродяги, обычные бездельники и прочий сброд восьмого района вскоре сделали его своей штаб-квартирой».
Полин Сатклифф (сестра Стю Сатклиффа): «Казалось, что мы жили в центре мира. Кофейный клуб “Джакаранда” был меккой общественной жизни. Это было место где собирались студенты и девушки работающие в различных офисах».
Алан Уильямс (первый импрессарио “Битлз”): «“Джакаранда” стала социальной революцией и отлично подошла для всех кто работал в неурочное время. Например – для медсестёр и работников индустрии развлечений. Разные лиходеи обычно держались подальше, потому что там не было выпивки, а большинство посетителей вели там интеллектуальные беседы».
Алан Уильямс: «Ливерпуль переполняли безработные, и молодёжь, едва окончив школу, тут же шла получать пособие. В конце концов, это тоже было способом заработать на жизнь. Они с утра до вечера толпились в “Джаке”, явно не торопясь принять участие в гонке за место под солнцем.
Днём “Джак” являл собой довольно паршивое зрелище, почти убогое, напоминая несвежую и усталую комнату ожидания на железнодорожном вокзале. Это была атмосфера абсолютного вакуума. Посетители сидели часами, обмениваясь лишь приветственными кивками и, в лучшем случае, парой слов, тупо уставившись в окна выходящие на Слейтер-стрит. Время от времени кто-то замечал проходящего мимо приятеля, вскакивал и выбегал на улицу выпросить несколько пенсов на бутерброд и стакан колы.
В “Джаке” в те дни вечно толпились завсегдатаи, потягивая кофе и перекидываясь шуточками. Один из них, по имени Вилли – он специализировался на торговле коврами, – частенько возникал в дверях кухни, одетый в неизменное пальто из верблюжьей шерсти.
– Привет, Эл, – кивал он мне.
– Привет, Вилли. Как твои ковры? Ты ещё не эмигрировал?
– Брось, Эл, – ухмылялся он в ответ. – Ты же знаешь, что это всё блеф. Приманка для лохов.
Он затягивался сигаретой, роняя пепел поверх своего мохерового пиджака. Надо отдать ему должное, одевался он классно.
Вопрос об эмиграции был с моей стороны обычным подколом. Это парень вряд ли уехал бы из города до конца своей жизни. В этом я был уверен. В те дни, читая “Ливерпуль Эко”, в разделе “продам” можно было наткнуться на небольшое виллино объявление. Оно всегда звучало одинаково: “Срочно продаю бесценные азиатские и восточные ковры. Вынужденная распродажа. Эмигрирую через несколько дней. Очень низкие цены”. Ничего не подозревающий и мечтающий о халяве читатель, сломя голову, летел по адресу указанному в объявлении с карманами раздувавшимися от пачек “зелёненьких”. Эмигрирует? Через несколько дней? Бесценные? Вынужденная распродажа? Этому парню, вероятно, позарез нужны наличные!
Вилли ожидал “лоха” в снимаемой им комнатушке в восьмом районе Ливерпуля. Он божился что у него просто сердце разрывается от того, что он вынужден продавать эти прекрасные ковры. Он плёл небылицы о том, что заказанный им рейс перенесён на более ранний срок и ему ничего не остаётся как срочно распродавать всё, что у него есть, по самым бросовым ценам. “Ковры” представляли собой кучу старого хлама, но Вилли хорошо работал языком. Его брехня звучала достаточно убедительно чтобы заставить незадачливого покупателя раскошелиться. Дела у Вилли шли неплохо. Спасибо мохеровым пиджакам и пальто из верблюжьей шерсти. Да и словечко “эмиграция” неплохо срабатывало.
Другой угол “Джака” облюбовал Норман по прозвищу “Часовщик”. Это был древний старичок с длинным носом и серой в оспинах кожей. Он носил запачканный коричневый плащ и лоснящуюся от грязи фетровую шляпу. В уголке рта всегда торчал замусоленный коричневый окурок. Норман делал бизнес на покупке и перепродаже часов. Он по дешёвке скупал их по лавкам старьёвщиков и, выполнив необходимый ремонт, перепродавал их с небольшой наценкой. Но жуликом он не был. Многие известные личности покупали у него по бросовой цене настоящие “сокровища” часового искусства. И не спрашивайте меня, почему он так поступал. Возможно – у Нормана было просто доброе сердце и ему хотелось, чтобы люди имели у себя эти прелестные вещички. Среди клиентов Нормана были кинорежиссёр Тед Котчефф и всемирно известный драматург Алан Оуэн. Теду, например, как-то достались прекрасные, покрытые эмалью карманные часы по смехотворно низкой цене.
Только к вечеру, когда прибывал Вест-индский оркестр, кафе начинало оживать».
Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Ночью нижний этаж (бывший угольный погреб) превращался в особое заведение – клуб “Джакаранда”, предназначенный только для членов клуба. Его владелец Алан Уильямс, сын одного из старейших танцевальных промоутеров Ливерпуля, подружился с Томом Литтлвудом, менеджером кофе-бара “Ту Айз” в Лондоне, который объяснил как кофейня может зарегистрироваться как частный клуб со списком участников и, таким образом, работать далеко за полночь.
Несмотря на отсутствие лицензии на продажу алкоголя, в “Джаке” всегда было оживленно и Уильямс устраивал для публики необычные развлечения. Он подружился с уроженцем Тринидада Гарольдом Филлипсом, одним из тысяч выходцев из Вест-Индии, прибывших в Британию после войны. Филлипс был лидером группы “Королевский Карибский стил-бэнд”, Уильямс предоставил им постоянную площадку для выступлений и звук их восьми сорокагаллонных стальных бочек для масла разносился по окрестным улицам. Как и все добропорядочные калипсониане, Филлипс взял себе благородное прозвище, которое было выбрано в честь его марки сигарет: он стал лордом Вудбайном. Поскольку это был Ливерпуль, название вскоре сократили до Вуди».
Алан Уильямс: «Я нанял вест-индский оркестр ударных инструментов, что было в те дни экзотической новинкой. Всё это, вместе взятое, напоминало Калькуттскую Чёрную Яму, положенную на музыку. Но людям это нравилось».
Синтия: «Спустившись по узкой лестнице в полуподвал, вы попадали в иной мир. Очутившись там в первый раз, я подумала, что попала в Дантов “Ад”. Затхлый воздух, запах пота и грохот инструментов – всё вместе это обрушивалось на вас ещё когда вы спускались по тесным ступеням вниз. Пульсирующий бит музыки проникая наверх, словно пытаясь вырваться из душившей атмосферы полуподвала. Музыку играл стил-бэнд. Не рок-н-ролл а чёрный стил-бэнд, игравший настоящий ритм-энд-блюз. Он был великолепен. Это был единственный в тех местах ансамбль такого рода».
Алан Уильямс: «Подвальчик “Джака” был переделан в миниатюрный танцзал, но как там умудрялись танцевать – оставалось для меня загадкой, потому что пол там был вымощен грубо отёсанным кирпичом. По нему и ходить-то было неудобно, не говоря уже о танцах. Кафе переполнялось каждый вечер. Парочки обнимались, танцевали и пили кока-колу. Хотя это и не разрешалось, многие тайком приносили крепкие спиртные напитки, которыми разбавляли свои лёгкие коктейли. Я поначалу об этом не догадывался, пока не обратил внимания на юношей и девушек, выходивших из кафе в невменяемом состоянии. Меня тогда же посетила мысль, что вряд ли они сумели бы так накачаться одной колой.
В “Джаке” царил дух всеобщего братства. Все друг друга здесь знали, близко и не очень, иногда только в лицо. Мы закрывались когда последние ночные пташки начинали поклёвывать носом над своим кофе или колой. Когда я опускал шторы – небо уже отливало перламутром».
Питер Браун (персональный помощник Брайена Эпстайна, автор книги “Любовь, которую ты отдаешь”): «Уильямс стал любимцем мальчишек после того как оборудовал свой подвал под маленький клуб. Бит-музыканты города проводили время до рассвета за маленькими столиками, пили кофе и принесенное с собой спиртное и слушали “крутую” музыку».
Из интервью Гэри Джеймса (classicbands.com) с основателем газеты “Мерси Бит” Биллом Харри:
Гэри Джеймс: На что был похож клуб “Джакаранда”?
Билл Харри: Это был небольшой кофейный бар потому что в то время в Ливерпуле существовала культура кофейных баров. Мы часто зависали там. В основном, это были я, Стюарт, Джон и Род Мюррей.
Алан Уильямс: «Я впервые познакомился с Джоном Ленноном и Стю когда они ещё не были группой “Битлз” а учились в художественной школе, которая находилась отсюда всего в каких-то трех минутах ходьбы».
Джон: «Все тусовались в этом ливерпульском клубе. Он назывался “Джакаранда”. Располагался он рядом с художественным колледжом и школой где учились Пол с Джорджем. В центре Ливерпуля. Поэтому мы познакомились там ещё до того как сформировали группу. Тогда нас было только трое: Пол, Джордж и я».
Синтия: «В жизни Джона и его друзей возник молодой, коренастый и бородатый друг Стюарта, Алан Уильямс».
Алан Уильямс: «Я видел в них обычную шайку бездельников. И был не одинок в своём мнении. Правда, они были не похожи на других, они были сильными личностями, в чём-то даже неотразимыми, и потом – в них таилось что-то притягательное, что именно – невозможно было объяснить словами. Бездельники, думал я. Шалопаи, выделяющиеся из толпы. Должно быть – во мне тоже таилось нечто, что притягивало в моё заведение неудачников и потрёпанных жизнью людей со всего Ливерпуля. Они для меня были просто частью толпы. Когда мы познакомились – они были обычными оболтусами, которые, как и многие другие завсегдатаи моего кафе, волочились за каждой юбкой и “стреляли” сигареты (как правило, ребята были на мели). В “Джакаранде” они бездельничали и пили кофе за счёт девчонок. Я называл их бездельники-кофейники. Я угощал их кофе (а кофе у меня был лучший в Ливерпуле), а они взамен рассказывали о своих любовных похождениях».
Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «“Джакаранду” украсили яркими фресками два студента художественного колледжа: Род Мюррей и Стюарт Сатклифф, которым платили бутылками джина, запеченными бобами на тостах и кофе; Алан и Берил быстро подружились с Сатклиффом.
Джон Леннон заходил в “Джакаранду” чтобы потратить там то, что оставалось от еженедельных карманных денег Мими. Пол, Джордж и некоторые их друзья тоже ходили туда, хотя и реже. В обеденное время и ближе к вечеру заведение было переполнено студентами колледжа и большая часть их разговоров касалась политики. По словам Пита Сигера (прим. – американский фолк-певец, композитор, поэт и общественный активист), это были “напуганные пятидесятые” (прим. – образное определение, которое историки и культурологи применяют к 1950-м годам, прежде всего в американской истории; оно отражает атмосферу тревоги, страха и неопределённости, которая царила в мире и в американском обществе на фоне холодной войны и политических репрессий эпохи маккартизма), первые годы холодной войны, время сугубо политическое. Слово “битник” было введено в обиход 2 апреля 1958 года обозревателем “Хроника Сан–Франциско” Хербом Каном и вскоре оно пересекло Атлантику, где пресса либерально и уничижительно применяла его к любому молодому антивоенному активисту, бездельнику, богеме, бородачу, поэту, писателю, читателю романов о битниках, а также к большинству членов “Кампании за ядерное разоружение”.
Хотя в это революционное время Джон Леннон был студентом колледжа, он не проявлял интереса к какой-либо радикальной деятельности, не участвовал ни в каках мирных акциях протеста».