Джон Леннон / Синтия Пауэлл

9 января 1959 г.

Патриция Джордан (сокурсница Джона в художественном колледже): «После получения промежуточного сертификата произошел своего рода отбор, и мы потеряли около четверти студентов. Их заменили абитуриенты из Колледжа искусств Биркенхеда, в котором обучались всего два года. Один художник, Тони Бирн, побывал на выставке американских художников-абстракционистов в галерее Тейт. Он купил листы грунтованного картона, акриловую краску и начал рисовать на полу. Наблюдая, как Тони рисует на полу, Джон Леннон посмеялся над ним (как он делал это с многими людьми, но следующий вечер Джон тоже нарисовал на полу великолепный рисунок, и на этом остановился. Он быстро усваивал всё новое, после чего двигался дальше.

Неожиданно колледж решил провести своего рода оценку нашей продуктивности, и Джон отдал мне свои самые необычные рисунки, чтобы я спрятала их в своём шкафчике в коридоре на верхнем этаже. “Здесь они их не найдут, а я должен показать им все свои альбомы для рисования”, – сказал Джон. Эти рисунки станут основой его книги, написанной им в 1964 году».

Синтия: «В первый семестр я испытывала восхитительное ощущение сво­боды и независимости. Наконец-то я сменила школьную форму на стильные студенческие шмотки. Теперь я сама выбирала, что одеть. Мы все старались выглядеть как можно “богемнее”. Я наслаждалась “имиджем” художественного колледжа, но, конечно, прошло какое-то время, преж­де чем я привыкла к новому образу жизни.

В первое время, когда сокурсники спрашивали, откуда я, я отве­чала: “Из Хойлейка, Уиррол”. Скаузеры (коренные ливерпульцы) смотрели на меня так, как смотрят на какую-нибудь пакость, кото­рую кошка приволокла со двора и говорили: “Ах, вот как! (долгая пауза). Значит, ты с того берега [реки Мерси]?”, после чего переходили к кому-нибудь другому, с кем им легче было общаться, то есть, к другому скаузеру. С ливерпульцами всегда так; они думают, что если ты живёшь “на том берегу”, то считаешь себя выше их. У тебя есть пони, или два, или даже три автомобиля – один для себя и по одному для каждой ноги. Что касается нашего конкретно­го случая, то нашим семейным “особняком” был маленький домик с террасой в приморском посёлке, а неким подобием гаража был навес для угля.

Те из нас, кто имел несчастье жить “на том берегу”, говорили “по-другому”, и в этом было всё дело. “Пo-другому” для скаузера значит “по-аристократически”, а это в Ливерпуле не очень-то “ка­тило”. Никаких изысканных манер, если хочешь, чтобы тебя признали “своим”, а я этого как раз и добивалась.

Учёбу в колледже я начала со своим “заречным имиджем” – костюмом-двойкой и юбкoй из твида, коротко завитыми волосами и, что хуже всего, в очках. Какой уж тут “богемный имидж”! Он начисто отсутствовал. Да ещё и такое имя – Синтия. В популярных журналах для девушек так обычно звали сопливых классных старост. Прямо жуть. Я была и до сих пор остаюсь очень стеснительной, и это ещё больше усугубляло моё положение. Моя застенчивость и неумение вести непринужденный разговор создавали ложное впечатление отчуждён­ности. Кто бы знал, как всё это меня мучило тогда! Но я, стиснув зубы, терпела и вбирала всё в себя. В то же время я целиком окунулась в своё любимое искусство, ради которого, собственно, я и была там. А для компании у меня была хорошая подружка Филлис (прим. – Филлис Маккензи). Фил раньше училась вместе со мной, так что дружили мы уже давно. Мы с ней были страшно сознательные. Сюда мы поступили, чтобы трудить­ся, и сторонились праздных шалопаев.

Я видела Джона [Леннона] в училище несколько раз, но ни разу с ним не разговаривала, поскольку компании наши не пересекались. Моё чувство к Джону впервые проявилось как-то очень странно. Это случилось однажды во время лекции, за которой сразу должен был начаться семинар. Всех студентов средних курсов попросили собраться в лекционном зале для участия в дискуссии. Как обычно, мы разношёрстной толпой ввалились в лекционный зал.

В атмосфере общего шума и гама я вдруг заметила, что сижу прямо за спиной Джона и дружков из его команды. Я сидела за одной из задних парт, Джон — на несколько рядов впереди меня. Началась лекция, то и дело прерываемая, как обычно, отдельными “леннонизмами”, за которыми следовали смешки и выкрики. Я от­кровенно наслаждалась этим “выступлением” – до того момента, когда сидевшая рядом с Джоном моя подружка вдруг стала поглаживать его волосы. Моя подруга Хелен Андерсон, которая сидела позади Джона и была с ним в приятельских отношениях, неожиданно наклонилась к нему и погладила по голове. Хелен не была влюблена в Джона, это был просто дружеский жест в ответ на какую-то очередную его шутку, но во мне что-то запротестовало. Сначала я почувствовала раздражение. Но потом поняла, что это ревность. Господи, и какой же порыв ревности тут меня обуял! Я и сама удивилась. С этого момента Джон захватил меня целиком. Честно говоря, никогда раньше мои чувства не подвергались такому испытанию, и я растерялась».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Однажды, во время лекции доктора Варбурга, Синтия увидела, как Хелен Андерсон небрежно погладила Джона по волосам, и вспыхнула от ревности. Это заставило её вздрогнуть, когда она поняла, что испытывает чувства к такому грубому, пугающему молодому человеку; но шли недели, и она не могла думать ни о чём и ни о ком другом. Это было страстное увлечение. “Он был самым возмутительным персонажем, которого я когда-либо встречала, и я любила его за это”».

Джон: «Синтия была настоящей коротышкой. И чванливым снобом до мозга костей. Мы с Джеффом Мохаммедом часто подтрунивали над ней, высмеивали её. “Тише! – кричали мы. – Хватит выражаться! Здесь Синтия”».

Марк Льюисон (автор книги “Все эти годы: Настройся”): «Тельма Пиклз подтверждает насмешки Джона (“А вот и мисс чопорность”, “Следи за своими манерами, а вот и Синтия”), но полагает, что она давно нравилась Джону. “Я всегда это чувствовала, но я не обращала на это внимания, потому что думала, что она будет слишком хороша для него. Она была милой и очаровательной, очень милой, тихой девушкой, которая могла краснеть и смущаться”».

Синтия: «Я обнаружила, что прихожу в класс раньше всех, чтобы сесть рядом [с Джоном]. После зимних каникул я поняла, что влюбилась в него, за что всячески себя ругала: дескать, это же просто смешно, он мне совершенно не подходит.

Уроки шрифтов стали моей навязчивой идеей. Только в эти дни я встречалась с ним достаточно близко. Я приходила раньше всех и садилась поближе к тому месту, где он сидел на прошлой неделе. Для чего? Я и сама не знала. Я не могла понять, как и почему меня так тянет к нему. Ведь он ни в чём не соответствовал моему представлению об идеальном мужчине. Даже мысль о том, что он может стать моим любовником, пугала до смерти. Мне просто надо было получше рассмотреть предмет мо­его увлечения. И после занятий я поджидала его во дворе, в надежде перекинуться с ним словечком.

Естественно, я никак не проявляла свои чувства, я и не могла. Нерешительность всегда была моим врагом номер один. Впрочем, не думаю, чтобы он в то время обращал своё внимание на меня. Я была для него простушкой, у которой всегда можно занять что-нибудь из инстру­ментов художника и над которой можно иногда подшутить. Он жил совсем в ином мире. Он и не думал ухаживать за мной. Не подозревал, что нравится мне. Думаю, ему и теперь в голову не приходит, сколько времени я тратила, чтобы увидеть его».