15 сентября 1947 г.
Билл Шиптон (одноклассник Джона Леннона в школе “Давдейл”): «Помню, как познакомился с Джоном, которому было тогда шесть лет. Мы все стояли хороводом, держась за руки (мальчик, девочка, мальчик, девочка и так далее). Джон стоял на противоположной от меня стороне круга, хотя я тогда и не знал его имени, и держал за руку девочку по имени Джейн, но я очень хотел взять её за руку, поэтому я подошёл к ним, ударил Джона, и взял её за руку. В следующую секунду я почувствовал на своей заднице линейку учителя; мы с Джоном сидели на полу и плакали. Меня вывели из класса и сказали, чтобы я сидел, пока моя мама не придет за мной».
Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Не сомневаясь в учебных успехах Джона, Мими, должно быть, гордилась тем, что её поощрение приносит столь скорые плоды. Вечерами они с Джоном часто сиживали за обеденным столом: Джон писал и рисовал, Мими – читала. Хоть она и была во многом строгой, вместе они немало смеялись, потому что он всегда мог развлечь её придуманными словечками и легкомысленной детской наивностью, и с ним было хорошо – возможно, с ним Мими ладила даже лучше, чем с мужем.
Но таким Джон был дома. В школе он был другим. С самых первых дней он затевал ссоры на детской площадке и быстро прослыл хулиганом. “Тихоня в уголке – нет, это не про него. Если где возникал шум, значит, там Леннон. Трудным ребенком он не был, но никому ничего не спускал”, – сказал в 2009 году в интервью газете “Гардиан” комик Джимми Тарбак, который в то время тоже учился в школе “Давдейл”.
“Внимания хотелось, вот я и злобствовал, – объяснит позже Джон. – Я жаждал верховодить. Это как-то поприятнее, чем быть одним из слюнтяев. Я хотел, чтобы все делали то, что я скажу, смеялись над моими шутками и признавали меня главарем”.
Почему он хотел верховодить и почему сквозь эту призму его характер преломлялся всю жизнь – этого он никогда не объяснял или, возможно, не понимал. Но именно в стремлении биться за главенство – хотя чаще на словах, а не в драке – и в том, чтобы немедленно наносить ответный удар, он нашёл самый быстрый путь к своему становлению. Родившись в октябре, он, скорее всего, оказался старше многих в классе – наверное, это помогало ему и на детских площадках. Но его всегда отличала зрелость, несоответствующая его возрасту. Он казался более взрослым, чем был, и более умудрённым, чем сверстники, – с этим намеренно певучим растягиванием слов, с этими речами, пронизанными сарказмом и в то же время неоспоримыми.
Но может, было не только это? Школа стояла на дороге из пригорода в Ливерпуль. В ней явно было немало “крепких орешков”. Первые шаги в жизни Джон делал на суровой земле. Может, он очень рано понял, что внешний мир может быть враждебным – и если он хочет найти в нём своё место и сохранить его, то придется стоять за себя и разбираться с соперниками точно так же, как с задирами в школе? Может, он и правда, как однажды предположит Пол Маккартни, заключил себя в скорлупу?
Как бы там ни было, эта черта – непрестанное бунтарство – останется с ним навсегда. Он почти никогда не упускал возможности пошутить – и почти никогда не отступал в споре, а в припадках злости разражался руганью, с чем придется столкнуться почти всем его близким. Он будет редко просить прощения, хотя не раз изменит мнение о людях, которых обидел. “А, да я просто трепал языком”, – будет постоянно оправдываться он, когда ему напомнят об особенно жестоких оскорблениях.
Но эта жестокость, воплощенная в словах, была его неотъемлемой частью – ещё одной стороной человека по имени Джон Леннон».
Альберт Голдман (автор книги “Жизни Джона Леннона”): «В школе Джон быстро снискал себе самую дурную репутацию. “Мы все немного побаивались его, – вспоминает одна из одноклассниц Джона. – Наши матери постоянно косились на него, как бы говоря нам: ‘Держись подальше от этого мальчишки!’”»
Джон: «На протяжении всех лет учебы в “Давдейле” я дрался, побеждая тех, кто был сильнее, с помощью “психических атак”. Я уверенно заявлял, что побью их, и они верили, что я на такое способен. Обычно я бил их, если они были достаточно малы, но прибегал к длинным речам и сбивал их с толку, если они были старше. Главное – оставаться хозяином положения. Поскольку я не был привязан к родителям, я умел оказывать влияние на других мальчишек. Это подарок, который мне достался, – отсутствие родителей. Я часто плакал оттого, что у меня их нет, но вместе с тем с радостью сознавал, что у меня не всё так, как у других».
Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «Сразу за Менлав-авеню была Вэйл-роуд, тихая улочка, вдоль которой в основном тянулись двухквартирные домики. В семь лет Джон встретил там лучшего друга детства, с которым будет близок всю жизнь. Это был светловолосый паренёк по имени Пит Шоттон».
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «Мы росли вместе в лесистом предместье Вултона, расположенного за тридевять земель от сурового прокопченного порта, знаменитые доки и викторианские памятники которого так упорно пытались уничтожить в последнюю войну. Своими лесами и всхолмленными полями Вултон тогда всё ещё очень напоминал английскую деревеньку; в нем даже была своя собственная маленькая молочная ферма. Владельцем её был тихий и добрый джентльмен Джордж Смит, проворная жена которого (в девичестве – Мери Стэнли) приходилась Джону Леннону его тётушкой Мими.
Уже сам факт, что Смиты владели ещё и собственным особняком на две семьи, был в те дни признаком солидного мелкобуржуазного достатка, даже хотя его расположение на главной улице Вултона было едва ли столь же соблазнительно, как, скажем, на узких и тихих переулках, проходящих вдоль церкви Святого Петра и внушительного готического здания приюта “Земляничные поля”. Но зато, когда Смиты переехали в Мендипс, им открылся вид на великолепную площадку для игры в гольф и даже на маленькое живописное озеро. К несчастью, немецкие пилоты во время своих ночных налётов часто принимали его очертания за мерсисайдские доки и перепуганные местные власти дали приказ захоронить это озерко под обломками разбомбленных домов. С тех пор оно превратилось в большое поле грязи под названием “Верхушка”. Вскоре после этих важных событий в остальном ничем не примечательной истории Вултона, Джон переехал жить к своей тёте Мими в дом 251 на Менлав-авеню.
Наша семья жила на Вэйл-роуд, 83, в стороне прямо противоположной от “Верхушки” и совсем рядом с Мендипсом. Мой отец, Джордж, был чертёжником, а мать, Бесси, до середины 50-х работала в службе департамента по изучению общественного мнения, а потом занялась бизнесом, открыв в Вултоне небольшой магазин.
Как Джон Леннон, так и я, и моя сестра Джин, старший брат Эрнест, в меру своих сил радовались безоблачному детству. Кроме водопровода, нашему маленькому неоштукатуренному дому предстояло пережить и гордость за первый на Вэйл-роуд телевизор. Но это вовсе не означает, что мы были избалованными детьми, по крайней мере, по нынешним временам. Деньги на наши карманные расходы были строго ограничены, конфет мы почти не видели, а послевоенная карточная система была фактом, достойным сожаления. В виде компенсации детям моего возраста постоянно напоминали о нашем главном счастье: спасении от фашистов, или “вшистов”, как называл их в детские годы Джон».
План-схема, нарисованная Питом Шоттоном: 1 – дом Джона; 2 – дом Пита; 3 – дом Найджела; 4 – дом Айвена; 5 – дом Барбары; 6 – церковь Святого Петра; 7 – воскресная школа Святого Петра; 8 – пруд; 9 – “дом” (убежище) в играх; 10 – приют “Земляничные поля”.
1 – дом Джона Леннона; 6 – церковь Святого Петра.
Рэй Конноли (автор книги “Быть Джоном Ленноном”): «В школе “Давдейл” Пит не учился. У него уже были друзья, когда Джон переехал в Вултон, – Айвен Вон и Найджел Уолли.
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «В шесть лет я, как мне казалось, утвердил за собой звание главаря небольшой шумной ватаги мальчишек из соседних домов. В неё входили: многообещающий буквоед Айвен Вон и сын сержанта полиции Найджел Уолли, которые тоже жили на Вэйл-роуд. Моё главенство, так или иначе, никем всерьёз не оспаривалось, пока не стало давать себя знать присутствие одного из новичков нашего квартала. Звали его, как вы уже могли догадаться, Джон Леннон.
Каждое воскресенье Айв, Найдж и я обычно ездили на велосипедах в приходскую церковь Святого Петра – величественное здание, построенное, как и многие другие в Вултоне, из добываемого на местных каменоломнях красного песчаника. После того, как Джона зачислили в наш класс воскресной школы, его соучастие в наших еженедельных поездках выглядело вполне естественно, и постепенно он проник в мою банду. С самого начала этот мальчишка был отнесен нашими родителями к категории “оказывающих дурное влияние”. Он был не только выше, сильнее и агрессивнее любого из нас, но и гораздо более умудрённым опытом этого огромного порочного мира.
Перед поездкой в церковь каждому из нас давали по нескольку пенни для пожертвования. Джона необычайно удивило то, что мы использовали эти деньги точно по назначению, а не тратили их на жевательную резинку. И вот, по его наущению, мы начали ездить окольным путем до ближайшей кондитерской, и потом, когда садились на свои места в маленькой группке воскресной школы, громко щёлкали жевательной резинкой.
Конечно, попечительницу нашей группы миссис Кларк такое кощунственное поведение приводило в смятение. Однако, будучи доброй христианкой, она никогда не могла заставить себя отобрать или уничтожить нашу “собственность”. Напротив, она обычно протягивала руку и терпеливо просила отдать ей на хранение до конца урока совращающие нас с пути истинного лакомства. Все мы получали огромное удовольствие, когда вдавливали остатки резинки в большие мягкие руки миссис Кларк. И хотя после этого её пальцы зачастую слипались, добрая женщина прилагала все усилия, чтобы возвратить в конце урока каждый кусочек его законному владельцу. Конечно, никто из нас тогда уже не имел ни малейшего желания делать с этими безвкусными комочками что-то ещё.
Однако, несмотря на подобные инспирируемые Ленноном развлечения, мои чувства к новому “соучастнику преступлений” находились в немалом смятении. Ведь, в конце концов, Джон был почти на год старше: я родился 4 августа 1941 года, а Джон – 9 октября 40-го, а разница, скажем, между шестью и семью была очень существенной. Я начал ощущать, что Найдж и Айв запросто отдают этому самодовольному новичку ту же дань уважения, которую раньше приберегали для меня одного. Конфликт был неизбежен.
И самую первую трещину в броне Джона я обнаружил в воскресной школе. Перед началом занятий миссис Кларк всегда просила нас полностью назвать свои имена. И тут выяснилось, что мать Джона в нетипичном порыве патриотических чувств одарила его вторым именем Уинстон (в честь того самого Черчилля). Хотя эта тайна была поведана миссис Кларк почти беззвучно и с явным нежеланием, я довольно быстро смог расшифровать два слога, невнятно пробубненные между “Джон” и “Леннон”. Я также решил, что для розовощекого семилетнего мальчугана имя Уинстон было более чем странным. Нанося ему очередные оскорбления, я стал звать его “Винни” каждый раз, когда чувствовал, что его нужно немного приструнить (Winnie – уменьшительное от женского имени Уинифред). В компании Джон всегда делал вид, что не замечает моих упоминаний об этом ненавистном имени. Уже в том юном возрасте он понимал, что иное поведение будет лишь способствовать распространению его “страшной тайны” и побудит остальных членов банды присоединиться к моим неприятным выкрикам “Винни! Винни!”. Напротив, он ждал возможности разобраться со мной персонально, с глазу на глаз.
И эта “разборка” произошла однажды днём, когда я мирно шёл домой через “Верхушку” к месту пересечения Менлав-авеню и Вэйл-роуд. Посреди этого пустыря возвышалась насыпь, поросшая кустарником и небольшими деревцами – и вдруг оттуда появился Джон Уинстон Леннон. Без лишних слов он встал между мной и моей конечной целью пути.
– Слушай, ты, – сказал он, не повышая голоса и глядя на меня сверху вниз, – если ты ещё будешь называть меня “Винни”, я из тебя сделаю отбивную.
– Ну давай, Винни, – ухмыльнулся я, – только сперва это нужно доказать, и я хотел бы посмотреть, как ты это будешь делать.
Доказательств долго ждать не пришлось. В следующую секунду я уже лежал на лопатках, а Джон, сидя на мне, придавливал мои бицепсы коленями.
– Итак, – торжествуя сказал он, прижав для верности к земле и мои кисти, – больше ты не будешь называть меня этим именем, правда?
– Нет, нет, – пробормотал я. – Конечно, нет.
– А ты в этом уверен, Шоттон?
– Слушай, Джон, – сказал я, – твоя взяла, но если ты собираешься меня бить – давай, не откладывай. Инстинктивно я почувствовал, что он не в состоянии ударить того, кого сделал беззащитным.
– Ладно, Шоттон. Давай, обещай, что больше не будешь звать меня “Винни” или говорить кому-то, что меня зовут Уинстон, и я тебя отпущу.
– Обещаю.
– А ты не врешь? – я уже почувствовал, что его хватка ослабевает.
– Да провалиться мне на этом месте!
После этого Джон освободил меня, а я сделал вид, что бегу домой. Но едва удалившись на безопасное расстояние, я обернулся и дал ответную очередь: “Винни-Винни-Винни-Винни-Винни!”
Если бы взглядом можно было убить, то в следующую секунду я был бы мёртв.
– Ну, Шоттон, ты за это поплатишься! – взбушевался Джон, показывая мне кулак.
– Ну, тогда попробуй догнать меня, Леннон!
Мы стояли как вкопанные посреди грязного поля. Джон смотрел на меня, а я, ухмыляясь, – на него, и очень медленно на его лице появилась широченная улыбка. Он понял, что его перехитрили, но оба мы понимали и то, что эта наша “разборка” в конце концов была не более – или не менее, чем просто игрой и шуткой. И в этот момент полного взаимопонимания, я понял, что мы с Джоном, по крайней мере, будем хорошими приятелями. Джон, со своей стороны, убедился в том, что я заметно уступаю ему в чисто физической силе.
Эта стычка – моё первое отчетливое воспоминание о Джоне Ленноне – ознаменовала настоящее начало нашей дружбе: в течение нескольких следующих лет нам двоим суждено было стать буквально неразлучными.
В целом я сдержал своё обещание. Я никогда больше не разглашал его второго имени и впредь называл его “Винни” в очень редких случаях, когда он вёл себя со мной слишком нагло – и то вне пределов слышимости ушей наших друзей. Тогда он часто мстил мне тем же, обзывая меня “Снежок”, после того, как я неосмотрительно назвал ему своё самое первое прозвище (так меня окрестили няньки в больнице, где я родился, за мою белокурую голову, которая тогда казалась белоснежной).
После того как наши отношения стали напоминать отношения двух сиамских близнецов, Джон переименовал нас в “Шеннона и Лоттона”. Уверен, вы согласитесь, что это звучало лучше, чем “Винни и Снежок”. Это также указывало на ряд зарождающихся черт характера Джона (хотя в то время я едва ли мог это знать). Во-первых, он всегда – даже тогда – играл словами. А во-вторых, его перевертыш “Шоттон – Леннон” предвещал начало его стойкой привычки соединять своё имя с именами людей, с которыми он был наиболее близок. Я встречался с личностями столь же сильными и индивидуалистичными, как Джон, но в отличие от них, он всегда находил партнера. Его пугала уже одна мысль остаться в одиночестве с самим собой».