1 октября 1956 г.
В 1956 году тридцатипятилетний мистер Уильям Эрнест Побджой, специалист по языкам, стал директором школы “Куорри-Бэнк”.
Уильям Побджой (директор школы “Куорри-Бэнк” с 1956 года): «В довесок мне достался чрезвычайно непослушный мальчик, легенда школы. О нём и его друге Шоттоне мне сказали как о самой насущной проблеме. Мне сказали, что был даже один учитель, которого они не просто терроризировали, а которого Леннон фактически колотил. Бедняге было так стыдно, что он молил судьбу, чтобы об этом не узнали».
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «В то время самой большой ценностью Джона был его велосипед фирмы “Рэлей Лентон”. Тогда мы ухаживали за своими велосипедами с таким же рвением, как сейчас большинство подростков заботится о первой машине. Они давали нам определенную свободу и мобильность и, как ни парадоксально, служили транспортным средством до школы и обратно. Обычно мы с Джоном каждый будний день встречались около восьми утра на углу Вэйл-роуд и Менлав-авеню и дальше две мили до школы ехали вместе. Но как-то утром из-за моей неизлечимой способности опаздывать, которая могла вывести из равновесия даже Джона, ему пришлось уехать, не дожидаясь меня. Мчась на всей скорости, я наконец увидел, как он медленно едет по Менлав-авеню, склонив голову над рулем. Как это часто бывало, если он не общался с кем-то, его мысли витали где-то в облаках. Поскольку Менлав-авеню имела одностороннее движение, обычно Джону не было нужды уделять дороге своё “потустороннее” внимание (в любом случае, без очков он ничего бы не увидел). Но именно в то утро кто-то с нарушением правил припарковал свою машину прямо на этой узкой улочке.
“Джон! Джон!” – закричал я, на секунду опоздав пробудить его от грёз. Врезавшись в припаркованный автомобиль, он катапультировался из велосипеда и перелетел через машину. Однако, продемонстрировав виртуозную, кошачью координацию движений, Джон сумел приземлиться посреди дороги точно на ноги.
Когда я подъехал и спросил, не ушибся ли он, его волновал только велосипед; рука его была в крови, но искореженное переднее колесо и тот факт, что велосипед теперь сломан, доставляли ему гораздо больше мучений. Мы решили оттащить велик к нему, и я помог промыть рану и перевязать ему руку. Потом мы выпрямляли покореженное колесо, пока оно не вернулось к первоначальному виду. После этого мы помчались в школу. Мы опоздали на первый урок на полчаса и нас сразу же отправили в кабинет директора. В тот торжественный и важный момент и состоялась наша первая встреча с заменившим вскоре Эрни Тейлора его преемником – Уильямом Эдвардом Побджоем.
По внешним данным новый директор, хотя и был столь же далёк от преподавания, как и мистер Тейлор, был гораздо менее впечатляющей фигурой. Уже известный всем школьникам под прозвищем “Пучеглаз” (прим. – прозвище обыгрывает фамилию: “Pobjoy” превращена в “Popeye” – “Пучеглаз”), он был худощав, с бегающими глазками и манерами педанта, ему было всего тридцать пать – намного меньше возраста большинства учителей. Тем не менее, этот мрачный нелюдим при первой встрече достаточно впечатлил нас своими авторитетом и властностью. Лишь огромная способность Джона убеждать, вместе с обследованием забинтованной руки смогли убедить мистера Побджоя, что Джон действительно пострадал в велосипедной аварии.
– Ладно, – наконец грубо бросил он. – А что же за уважительная причина у тебя, Шоттон?
– Велосипед Джона был сломан, сэр, – довольно запальчиво ответил я, – и мне пришлось помочь оттащить его домой.
– Не смей говорить со мной в таком тоне, – сказал мистер Побджой. – На первый раз вам это сойдет с рук, но если с вами ещё что-то приключится, можете не сомневаться, я не буду таким снисходительным.
Конечно же, нам с Джоном в школе не приходилось долго искать приключений. Через две недели мы опять оказались в кабинете мистера Побджоя, и опять из-за опоздания в класс. Обычно это нарушение наказывалось чёрной меткой на работу в школьном саду. Мы задержались после обеда в “конфетнице” – местном кондитерском магазине, объедаясь конфетами “Палм тоффи” (дешёвые конфеты типа ирисок), нашим любимым блюдом, и источником жизненных сил всех школьников “Куорри-Бэнк”. Оно было таким “жевательным”, что, казалось, челюсти неосмотрительного потребителя замыкаются на замок».
Реклама конфет “Палм тоффи”.
Пит Шоттон (друг детства Джона Леннона): «“Ну, и что же случилось на этот раз?” – сардонически ухмыльнулся мистер Побджой.
– Мы зашли в “конфетницу” перед уроком, сэр, – ответил Джон, как всегда, проявивший красноречие первым, – и не знали, что уже опаздываем.
Директор повернулся к нам спиной и решал нашу судьбу, а Джон воспользовался этим и передразнил кислую мину Пучеглаза. Я, как всегда, не смог удержаться и захихикал.
Мистер Побджой мгновенно повернулся к нам.
– А ну тихо, вы двое! – шикнул он.
Сидя за своим столом, он зловеще постукивал по пачке бумаг деревянной линейкой и, наконец, вынес приговор едва слышной фразой: “Идите домой”. Мы не поверили своим ушам: “Идите домой?!” – повторили мы, словно эхо.
– Что это значит, сэр?
– Я сказал: “Идите домой”. Уж, конечно, вы знаете английский настолько, чтобы понять, что это значит. Ведь мы с вами не тратим здесь времени попусту, не так ли? – и мистер Побджой взметнул брови дугой, придавая выразительности своему ироническому вопросу.
– Конечно нет, сэр, – не подумав сказали мы. – Мы знаем, что означает “идите домой”, сэр, но…
– Вот и идите домой! – отрезал он. – Вы оба мне надоели. И пока я не пошлю за вами, чтоб и ноги вашей в школе не было.
Мы с Джоном онемели. Это было временное исключение из школы – неслыханная в “Куорри-Бэнк” мера наказания. Словно мы совершили фундаментальное преступление, были разоблачены и соответственно наказаны.
Я поплёлся за Джоном на игровую площадку, и мы вместе побрели через поле к навесу для велосипедов.
– Грёбаный ужас, – завывал я, садясь на свой велик, – что же я скажу своим грёбаным родителям?!
– А хрен его знает, – буркнул Джон, запрыгивая на свой “Рэлей Лентон”. – А вот что я скажу моей грёбаной Мими? Ответь мне, какую херню мне теперь ей навешать?!
– Но ты понимаешь, что за херня с нами приключилась или нет? – спросил я, медленно катясь вперед. Джон, описывая вокруг меня искусную восьмерку, вдруг разразился хохотом.
– Да, Пит, нас турнули. Этот новый леннонизм был произнесен с преувеличенным французским акцентом.
Тут мы поравнялись с учителем Закона Божьего, очень высоким преподавателем по имени мистер Макдермот, и он потребовал объяснить, почему мы едем на велосипедах из школы в такое раннее время. Джон притормозил: “Нас только что турнули”.
– Объясни, ради Бога, что ты имеешь в виду, Леннон? – недоверчиво спросил мистер Макдермот. – Вас турнули? Что это значит?
После того, как я объяснил, что к чему, мистер Макдермот зашагал прочь, покачивая головой и полушепотом повторяя “Турнули… турнули…”. И всё же, несмотря на этот смешной момент, наше настроение было очень кислым. Мы не слышали, чтобы из “Куорри-Бэнк” кого-то когда-нибудь изгоняли, тем более за такой пустяковый проступок. Даже мистер Макдермот явно почувствовал, что мера наказания не соответствует тяжести преступления.
Мы решили ничего не говорить родителям и примерно с неделю продолжали уезжать из дома в обычное время. Но отправлялись не в школу, а в Аллертон, где проводили весь день с мамой Джона».
Уильям Побджой (директор школы “Куорри-Бэнк” с 1956 года): «Они и в самом деле были отъявленными хулиганами, без конца устраивали всякие каверзы. Я никак не мог понять их. Однажды даже высек. Признаюсь, сожалею об этом, потому что я противник телесных наказаний. Эта система досталась мне в наследство, и я вскоре отказался от неё».